Однажды, вернувшись домой из школы, Ханичайл увидела письмо. Она сразу узнала почерк Тома и с нетерпением вскрыла конверт.

Том писал, что начата постройка дома и по первому впечатлению он получается красивым. Он сам перестроил дом Элизы, и тот стал почти как новый, но Элиза редко там бывает, так как нашла себе работу за тридцать миль от дома, кухаркой в ресторане. Она чувствует себя хорошо, но очень скучает по Ханичайл.

«Я счастливый парень, — писал Том. — Я помогаю на газовой станции и в магазине, расположенном на шоссе, недалеко от Китсвилла. Много мне не платят, но я благодарен и за такую работу. Но лучше всего то, что я могу жить в старом доме на ранчо и присматривать за лошадьми, и они будут в хорошем состоянии к тому времени, когда у тебя появится возможность вернуться домой. Они будут ждать тебя, Ханичайл, это я тебе обещаю. Тебя будет ждать и ранчо Маунтджой, потому что я слежу, как продвигаются работы.

Наступит день, и засуха закончится, снова вырастет зеленая трава, и мы найдем новый источник воды. Я уже знаю место: там растет свежая молодая трава, Ханичайл, а это значит, ты уж поверь мне, что в этом месте под землей находится вода. Я одолжил у приятеля бур и намереваюсь приступить к работе. У лошадей пока есть корм, я объезжаю их каждый день, и мы все ждем тебя.

Когда-нибудь мы снова увидимся, Ханичайл. Ты должна в это верить. Ма говорит, что не умеет писать, но очень любит тебя и очень скучает. Том».

Ханичайл поднесла письмо к лицу и поцеловала подпись, словно целовала самого Тома. Хоть что-то хорошее случилось в ее жизни. Ей нестерпимо хотелось вернуться домой. Она решила, что просто скажет матери, что с нее хватит, и вернется туда. Или просто возьмет собаку и, не говоря ни слова, исчезнет. Но она понимала, что не сможет сделать ни того, ни другого. Она навсегда обречена жить в Силвер-Берч-Рентал-Парке с Роузи.

Жизнь Ханичайл была пустой и безрадостной, зато Роузи хорошо проводила время. Если она не может выступать на сцене, то ей вполне подходит салун. Она научилась хорошо смешивать коктейли и наливать пиво из бочки. Ну и пусть, что ей уже за сорок и она уже немолода, зато у нее все еще хорошее тело, широкая улыбка, да и походка что надо — посетителям-мужчинам очень нравится. Уж если кого из женщин можно назвать «потрясающей», так это Роузи Маунтджой Хеннесси. Она так же любила выпить и пропускала за вечер не одну порцию виски.

Когда около полуночи ее смена заканчивалась, всегда находился парень, который приглашал ее в другое место выпить еще по глоточку. И время от времени — потому что, в конце концов, она сейчас была работающей женщиной, а не какой-нибудь проституткой, о чём она непременно говорила им, — если парень ей нравился, она шла с ним в гостиницу, ведь лишние деньги никогда не помешают.

Разве она не должна выглядеть хорошо, часто говорила Роузи Ханичайл, демонстрируя новое яркое платье, новую нитку «жемчуга» или «рубины» и «бриллианты». «Если бы твой отец был жив, — добавляла она, — он непременно купил бы мне настоящие».

Спальня Роузи в жалкой маленькой лачужке была загромождена дешевыми безделушками: статуэтками кроликов, целлулоидными куколками. Она накупила ламп с бахромой из бисерин и с дюжину плюшевых подушек красных, розовато-лиловых и оранжевых цветов. Гроздья дешевых стеклянных бус и подделок под жемчуг свисали с зеркала ее туалетного столика, из ящиков комода торчало черное нижнее белье. Ее платья были развешены по стенам, а по всему полу разбросаны атласные тапочки с помпончиками из лебяжьего пуха вперемежку с туфлями на высоких каблуках и легкими босоножками алого цвета.

Время было за полночь, и Роузи впервые пришла домой так рано. Она сидела за столом с бутылкой виски. Стакан был наполнен до половины, растаявший лед растекался по столу, а бутылка была почти пуста.