|
Сколько же в ней горечи и боли! Он попытался понять ее — он знал, что она говорит сейчас то, что думает, твердо убежденная в своей правоте. Она открыто заявляет, что ее мать изменила ее отцу, и со всей искренностью осуждает ее за неверность. Но разве она сама не поступила точно так же, когда отдалась своему любовнику накануне их свадьбы? Разве она сама не изменила ему? Неужели у нее настолько извращенные представления о супружеской верности, что она пошла на предательство? А после свадьбы, неужели она продолжает ходить на свидания с французом? Он уже готов был напомнить ей ее собственную вину перед ним и потребовать от нее объяснений, но его гнев внезапно погас, когда он вдруг осознал, что за ее обидными и злыми словами скрывается подлинное горе.
Нет, сначала он должен поговорить с ней о ее матери. Граф заставил себя забыть на время все мучившие его вопросы и постарался придать своему голосу спокойную уверенность, поскольку прекрасно понимал, что его жена не примет от него сочувствия. — Довольно, Арабелла. Я хочу, чтобы теперь ты выслушала меня. Она уставилась на него так, словно у него было две головы, и еле заметно кивнула. — Твоя мать — удивительная женщина. Я знаю ее всего несколько лет, но могу поклясться своей честью, что она никогда не изменяла твоему отцу. Тем не менее ты осмеливаешься осуждать ее. Ты видишь, что она влюблена, и поэтому полагаешь, что она все эти годы тайком от твоего отца спала с доктором? Нет, Арабелла, не отворачивайся от меня. Ты что, действительно считаешь, что твоя мать на такое способна? Она молча взглянула на него, по-прежнему недвижимая, словно каменное изваяние. — Хорошо. По твоему молчанию я могу предположить, что ты задумалась над моими словами. А теперь что касается твоего батюшки. — Джастин остановился, решая, стоит ли говорить ей правду. Да, стоит — другого выбора нет. Только если она узнает правду о своем отце, она сможет понять и простить свою мать. И он продолжал: — Ты помнишь нашу первую встречу у пруда, в день, когда зачитывалось завещание графа? Я вижу, что помнишь. Ты не станешь отрицать, что приняла меня за внебрачного отпрыска твоего отца. — Это совсем другое дело, и ты это понимаешь не хуже меня. И не смей напоминать мне об этом. — Другое дело? А разве для мужа существуют какие-то другие законы и правила поведения? У него нет никаких обязанностей по отношению к своей жене? Я скажу тебе вот что, Арабелла: женитьба твоего отца на твоей матери была не более чем фарсом. Он женился на ней только из-за ее приданого и открыто говорил всем и каждому, какую ловкую сделку ему удалось заключить и как ему повезло, что он нашел такую богатую невесту. Он не стеснялся приводить в дом своих любовниц в ее присутствии. — Я не верю этому, — вымолвила Арабелла, тяжело дыша. — Я бы пристрелила своего мужа, если бы он посмел так обращаться со мной. Это неправда. Мой отец не мог так поступить. — Нет, это правда, и ему было наплевать на чувства своей жены. А ты дочь своего отца, в тебе нет ничего от твоей мягкой, доброй, доверчивой матери. Она знала, знала все, но молчала. Она никогда не пыталась настроить тебя против него. Арабелла зажала руками уши. — Не будь такой малодушной. — Он взял ее за руки и дернул их вниз. — Нет, я не буду тебя слушать! Ты говоришь это нарочно, чтобы оправдать ее в моих глазах. — Но холодок сомнения уже закрался в ее сердце. Граф смягчился: — Нет, Арабелла, я ничего не выдумываю. Несколько раз, когда я встречался с твоим отцом в Лондоне и в Лиссабоне, а один раз и в Брюсселе, я развлекался с его очаровательными любовницами. Помню, как он насмехался над своей женой, над ее холодностью и пугливостью. Однажды в порыве откровенности он признался мне: «Веришь ли, мой мальчик, наконец-то я научил эту дурочку доставлять мне удовольствие. |
