Она подтянутая и миниатюрная — темноволосая, темноглазая. Может, ей и за тридцать, но она выглядит моложе из-за россыпи коричневых веснушек на щеках, которые напоминают пятнистого олененка.

Она старается выглядеть профессионально в своем костюме и очках в темной оправе, но волосы оставила распущенными. И она не может скрыть напряжение в своих плечах или легкую дрожь в руках, когда раскладывает перед собой папку и ручку.

— Добрый день, — вежливо говорит она. — Меня зовут Клэр Найтингейл. Я здешний коррекционный психолог. Вы назначены моим… одним из моих пациентов.

Ее голос ниже, чем я ожидал — мягкий, но ясный. Когда она кладет одну бледную руку поверх папки, я вижу, что она потрудилась сделать маникюр, прозрачный лак. На ее левой руке нет кольца, и нет следов, что она его носила.

Она ждет, когда я отвечу.

Я ничего не говорю.

Поэтому она отваживается на вопрос, на который, как она думает, я обязательно отвечу.

— Вас зовут Константин Рогов, верно?

Я молча наблюдаю за ней.

Как я и подозревал, чем дольше длится молчание, тем розовее становятся ее щеки. Она ерзает на стуле.

Спустя почти целую минуту она говорит:

— Вы не собираетесь говорить со мной? Охранники сказали, что вы согласились на встречу.

Наконец-то я отвечаю:

— Чего вы надеетесь достичь, мисс Найтингейл?

Несмотря на то, что она пыталась спровоцировать меня на ответ, грубость моего голоса в этом маленьком пространстве заставляет ее вздрогнуть. Она сердится на себя за то, что напугалась, ее щеки краснеют сильнее.

— Я здесь, чтобы помочь в процессе реабилитации, — говорит она. — Регулярно встречаясь, я надеюсь помочь провести здесь время более эффективно и подготовить вас к успешному возвращению к нормальной жизни.

«К нормальной жизни». Как будто у меня или у братьев была такая роскошь.

А она борец.

Одна из тех женщин, которые думают, что могут изменить мир. Чем более драматична перемена, тем больше удовлетворения это принесет ей. Она могла бы делать прививки сиротам в Гватемале или выуживать пластик из океана. Вместо этого она здесь, пытается перевоспитать отбросов общества.

Я смотрю на ее сверкающие туфли, кожаный портфель, сшитый на заказ костюм. Все нарочито простое и без украшений, но, тем не менее, заметно дорогое.

— Что такая маленькая богатая девочка, как ты, делает в таком месте? — говорю я. — Наверняка были варианты получше, как только ты закончила… Колумбийский, полагаю?

Ее губы бледнеют, когда она плотно сжимает их.

Это слишком просто.

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — говорит она.

— Но ты думаешь, что я должен открыть тебе свою душу. Незнакомке. Которая не хочет отвечать на простой вопрос о себе.

Я вижу, как ее грудь поднимается и опускается под скромной рубашкой. Вижу, как трепещет ее пульс в милой впадинке на шее.

— Все, что вы мне скажете, конфиденциально, — говорит она. — Не будет использовано против вас в судебном разбирательстве.

— Это словно закрывать дверь сарая после того, как лошадь убежала, — говорю я. — Я отбываю пожизненный срок.

— Да, — говорит Клэр, слегка сжимая кончиками пальцев папку из плотной бумаги, в которой, несомненно, содержатся записи обо всех моих проступках. То есть все те, о которых они узнали. — За убийство вашей невесты, Роксаны Магуайр.

— Я не хочу говорить об этом, — огрызаюсь я грубее, чем намеревался.

— Нам не обязательно говорить об этом сегодня, — говорит Клэр, делая небольшое ударение на слове «сегодня», подразумевая, что к этой теме она обязательно вернется в будущем.