«Нужно говорить 'расслабьте свои круассаны», — как маленькому пояснила мне дракониха.

«Есть в этом выражении какой-то неправильный подтекст».

«Так мы ж во Франции. Здесь полно этих ваших 'неправильных».

Нашу увлекательную беседу прервал модный дед в алом шарфике, который дёрнул вилами и резко спросил:

— Кто ты?

На миг я задумался, а затем, бросив к ногам мужиков трупы «монстров-стульев» указал на свою маску:

— Я в маске Рыжей Обезьяны, на праздник к вам попасть мечтал. Когда б не… короче я в аномалию попал. А затем закрыл. Скоро она исчезнет. Вот вам две тушки, можете заныкать их сначала, чтобы спецслужбы не забрали. А потом продадите на органы. Хоть пару сантимов выиграете.

Мужики недоумевающе смотрели то на меня, то на трупы, пока самый молодой из них — совсем юноша, шагнув вперёд не выпалил:

— Продавать лучше за евро, а не за франки!

Я бы тут с ним поспорил. Как я читал, двадцать с лишним лет назад Европейские державы решили ввести наднациональную валюту, сохранив при этом в государства и валюту национальную. Но не прошло и десяти лет, как государства стали более ревностно хранить свою национальную валюту, оставив евро для некоторых внешнеэкономических сделок. Но почему-то всякая необразованная молодёжь до сих пор преклоняется перед евро. Как, например, те гопники, которые пытались развести нас с Лизой в своё время.

Дед с алым шарфом, видимо, был более подкованным в вопросах большой экономики — он одарил молодого гневным взглядом и сквозь зубы процедил:

— Спасибо нужно сказать, а не умничать, либерал несчастный.

А затем старый поклонился мне. Вслед за ним поклонились и остальные.

— Как нам называть тебя, странник в маске Рыжей Обезьяны? — спросил он, разогнув скрипучую спину.

На секунду я задумался, а затем поднял палец вверх и с достоинством произнёс:

— Зови меня Сунь Укун — Царь Обезьян, — на этих словах я растворился в мире. Изумлённые французы завертели головами, в тщетных попытках меня.

«Оппа, ты в курсе, что ты только что принёс эпос чужого народа в эту хаосом забытую деревеньку? Это называется — культурная экспансия. Не надо так».

«Молчи любительница дорам, — хмыкнул я, побежав прочь из деревни. — Из-за тебя народ в моём имении верит в корейских крепостных и считает корейских простолюдинов — братским народом».

«Ты не понимаешь, это другое», — многозначительно ответила Фая.

Пробежав километров пять ровно на север, я решил, что хватит драконихе прохлаждаться после боя, и материализовал её. На спине своей верной мохнатой подруги я поднялся в воздух. Минут через двадцать полёта мы увидели рельсы железной дороги, а ещё минут через пятнадцать и сам скоростной электропоезд. Сохраняя невидимость, мы подлетели к его «морде», и, взглянув на табло, я понял, что поезд идёт по нужному нам маршруту.

Мы приземлились на крышу. Убедившись, что поблизости нет ни намёка на устройства слежения, я «вернулся в мир» и достал тяжёлую трубку средства связи.

— Приветствую, Пётр Тимофеевич. Еду в Париж. Часа через два с половиной буду на месте, — сообщил я княжичу Волконскому.

В трубке повисло напряжённое молчание.

— Едешь? — выпалил глава ОКЖ спустя пару секунд.

— Пётр Тимофеевич… — обречённо вздохнул я. — Мне казалось, мы с вами уже прошли уроки вежливости.

Он цокнул и произнёс:

— Добрый вечер, Максим Константинович. Вы едите в Париж? Открыто?

— Вы говорили, что за дурака меня не держите, и я вам верил. А вон оно, что оказывается…

— Прошу прощения, Максим Константинович.