Видя недоумение на лицах остальных, Бертрам снизошёл до пояснения:

— До тех пор, пока есть Аст Инобал, у нас есть враг, против которого воюет Джелал. Если не будет Аста — зачем нам Джелал?

— Ему просто не хватит сил, — Вмешался Этвиан Роннель — Селларе — не кубок с вином. Его не отпивают на привале. Это трудный, капризный город, требующий и гарнизона, и управленцев, и денег, и, главное, времени. А у Джелала нет ни одного из этих ресурсов с запасом. Он будет вечно затыкать дыры, усмирять купцов, усмирять храмы, усмирять собственных людей…

Слишком умные люди всегда видят препятствия, а не возможности.

— Теперь это заботы Джевала, — протянул я, — Пусть посмотрит, что значит не мечтать о городе, а получить его.

— Или о славе, — заметил Маэль. — Подеста — не просто должность. Это титул на виду.

Почему Лесан так боятся света?

— И, к тому же, он не из Великих Семей, — добавил Этвиан. — Значит, нам всем немного спокойнее.

Мы переглянулись. Никто не сказал «да», но и «нет» не прозвучало.

— Я назначу его подестой на год, — сказал я. А потом, быть может, отдам ему Селларе. Я привык держать слово. Но им об этом знать не нужно. — И у нас будет ещё год, чтобы решить, что делать с Балдгар.

Я планирую сам его взять. Эта история с Астом подзатянулась. Живые враги — это плохо для имиджа Итвис.

Интересно, Маделар вообще хотят получить Балдгар? В любом случае, они его получат. Нет ничего более надёжного, чем союз перед лицом врага. Что ж, Треве уже создал врага. Придётся Маделар играть в эту игру — хотят они того или нет. Как там сказал Бертрам Треве? Пока у них есть Маделар, которых они опасаются, им нужен Итвис.

— Нам пора к гостям. Почти наверняка наши жёны нас заждались, — сказал я и решительно направился к выходу, тем самым не оставляя возможности для продолжения разговора.

Мы свернули за угол террасы — и остановились, как по команде.

Слева распахивалась галерея с колоннами, которые Адель планировала зарастить вьюнком с родины. Внизу, у столов, звякала посуда, звенели бокалы, фоново бубнил кто-то из менестрелей. Двор наполнялся запахом мяты, мяса, костра и духов. Слуги носили блюда — с медом, с козьим сыром, с захареными персикам и заморским деликатесом, жареными сливами. В этом живописном закутке слышался голос — напряжённый, высокий, чеканящий слова, будто это были удары клинка о щит:

— … ты не смеешь говорить от имени Дома Итвис. Потому что ты не рождена в нём. И не принята.

Это была Левентия. В платье цвета тёмного золота, с косой, перевитой проволокой и перьями. Прекрасная, как статуя на военной надгробной плите. Рядом с ней застыли две фрейлины — молоденькие, с перепуганными глазами. Они делали вид, что роняют платки и поправляют броши, но прислушивались в оба уха.

— А ты? — раздался голос Адель. Спокойный. Опасный. — Ты рождена Вирак. Но этого мало, чтобы встать над другими. Даже если у тебя хватит чести — ума у тебя не больше, чем у охотничьего пса. Он тоже лает на всех.

Один из слуг, что разносили по саду воду и тёплое вино, споткнулся и поспешно отвернулся — будто не хотел быть свидетелем.

— Ты… — Левентия зашипела как змея и шагнула вперёд. Платье её звякнуло серебряным шнуром на лифе. — Мой муж — Гарвин Алнез. Мой Дом не позволит, чтобы я сидела на краю. Я имею право быть в центре. Я из Вирак!

— Именно поэтому тебе не доверяют ни Алнез, ни женщины за высоким столом, — Адель говорила медленно, не повышая голоса. С каждым словом фразы становились тверже. — Ты пришла в их дом — и хочешь вести себя как полководец, а не как хозяйка. Но ты не на поле брани.