В какой-то степени Роннель погубила их сильная вовлечённость в дела Караэна. Они были судьями, членами Совета и всем таким прочим, что требует жить на людях, а не за стенами родового замка. И до них было легко добраться — чем Вирак и воспользовались.

Этвиан молод, но производит впечатление человека, которого уже давно боятся. Даже те, кто не знает — почему.

В его движениях — осторожность сапера. В лице — спокойствие. Словно всё происходящее уже случилось, и он лишь наблюдает. Бледная кожа. Волосы — цвета тёмной меди, почти пурпурные на солнце, заплетены в строгую косу. Глаза — прозрачные, светло-серые, с почти стеклянным взглядом, от которого мурашки по спине.

Возможно, большая часть страшилок про Роннель — именно из-за того, что они резко отличаются по фенотипу от местных. Это довольно распространенный повод для обвинений в черном колдовстве даже в моем мире.

Одевается Этвиан просто — по меркам знати. Вот только я разглядываю его куда внимательнее остальных. В моём магическом зрении он светится, как новогодняя ёлка. На нём половина деталей одежды — магические артефакты. Вполне обычный рыцарский пояс, украшенный золотыми бляхами — мерцает узлами линий, похожими на печати. Перчатки из тонкой вываренной кожи тоже пронизаны тонкими линиями магической энергии. Под мантией — стёганая туника, похожая на мой поддоспешник. Но под чёрным бархатом переливается серебряными знаками непонятная магия.

Иронично, что на эмблеме Роннель тоже змей. Золотой. И кусает себя за хвост. Но никому даже в голову не приходит сравнивать их с Итвис.

Этвиан мне не поклонился. Формально — не нужно. Но это было бы вежливо. Даже Вирак хотя бы лапкой потряс. Этвиан просто остановился на предписанном протоколом расстоянии и произнёс:

— Мы зафиксировали возможность нестабильности. Караэн важен. Потому мы здесь.

Как бы ни был странен сам Этвиан, он единственный пришёл с тем, чего я ожидал. Полсотни вассалов, всего примерно двести всадников, почти неотличимых от моих.

Оставалось помочь им устроиться и созвать военный совет. Сейчас у меня уже не было того воодушевления, что прежде.

Из оставшихся семей лишь одна не явилась лично, но и то — дала о себе знать. Сначала пришли телеги с овсом для боевых коней и сотней одеял. И деревянные корыта для воды, чтобы поить лошадей. И всё это, внезапно, оказалось очень кстати. Как знали. Вскоре прибыл посланник от Маделяр.

Весь в сером, с сапогами, запылёнными до щиколоток, с коротким копьём за спиной, он приехал верхом, в сопровождении двух молчаливых сопровождающих, которые, кажется, были одновременно и охраной, и обозом, и — судя по тому, как они сверяли какие-то таблички с метками на мешках — ещё и счётоводами. Лошадей не рассёдлывали, люди не слезали. Только главный, смуглый и лысеющий, выехал вперёд, передал мне письмо и произнёс, будто читая накладную:

— От имени главы рода Маделяр, Бертрана Ветвистого, передаётся заверение в поддержке. Господин наш прибудет к югу от Караэна через три дня. При нём: пять сотен пеших, одна сотня всадников, шесть повозок фуража, две с вяленым мясом, одна с сушёными бобами, две с солью. Подтверждает: все семьи, принявшие участие в сборе, будут обеспечены провиантом, согласно порядку.

Он поклонился низко, но как-то сухо, без искренности. Потом развернулся, не дожидаясь ответа, и так же спокойно уехал. Его люди следом. Ни знамён, ни фанфар, ни барабанов.

Что ж, вполне в духе Маделяр.

Семья Маделяр — это не пафос. Это почва, инвентарь, записи и урожай. Их замок — Золотой Предел — стоит там, где земля уже дышит болотом. Но, как ни странно, именно оттуда идут караваны с лучшими винами, самой долгоживущей пшеницей и, как говорят, упрямой как сорняки, пехотой.