К чёрту физику. Но даже в безумии надо быть последовательным — и жидкость, замороженная магическим способом, у меня не увеличивается в объёме. Я не знаю, как это работает — возможно, перестраивается структура молекул. Правда, если её именно заморозить, а не обратить в лёд — то всё будет работать как обычно. Но это не правило, а скорее условность. Из таких нюансов, во многом, и состоит мудрость чародеев. И поэтому, если обратить эту жидкость в пар, то она мгновенно увеличивается в объёме в 400 раз — что уже сравнимо с результатами самых мощных взрывчаток нашего мира.

Почему? Потому что так получилось у первого мага, а остальные просто повторяли за ним.

Разумеется, как тот ещё задрот, поверхностно интересовавшийся социологией, я не мог не выдать аристократии своего мира врождённое волшебство как основу их превосходства. А как задрот, интересующийся военной историей, я не мог позволить этой магии в среднем быть сильнее раннего огнестрела — иначе пришлось бы отказаться от столь фанатично почитаемых мной доспехов. А это уже никуда не годится.

Впрочем, куда интереснее для меня была не сама магия (отсюда и моё достаточно наплевательское отношение к ней), а люди. Их разнообразие. Их образ мышления. В какой-то момент мне стало скучно просто менять у народов уши, цвет кожи и отношение к коням. Я захотел глубже. Я захотел изменить внутренний способ восприятия мира.

Так родились долгобороды.

Нет, это не «горные гномы». И не просто неандертальцы с топором. Долгобороды — это попытка представить себе человечество, которое пошло в другую сторону. Их физиология ближе к нашим древним родственникам: короткие ноги, массивные плечи, светлая кожа, быстрый набор мышечной массы. Их магия — принципиально другая. Не индивидуальная, а общественная. Их общество — клан, бригада рабочих, язык жестов, долг, «традиции предков» или инструкции, выработанные поколениями. Это нечто вроде завода, управляемого выборными советами, с религиозным почитанием должностных и производственных инструкций.

Но главное — это другое мышление. Не лучше и не хуже. Иное. Для меня это была попытка представить, как выглядел бы мир, если бы основой общественной структуры стали не эмоции, а внимание к деталям. Не сопереживание, а точность. Не болтовня, а молчание. Во многом это попытка описать когнитивные модели, близкие к аутическому спектру — только не как отклонение, а как полноценную альтернативу. Самодостаточную, ясную, в чём-то даже чище.

Как верно подметил один из моих читателей в комментариях:

«Идея про расстройство аутистического спектра у всей популяции дварфов — ваша? Это просто гениально. Объясняет подавляющее большинство их отличий. Как то упрямство, мстительность, немногословность, фатализм. И прочее, и прочее».

Они умеют быть социальными, но по-своему. Честность для них — не моральная категория, а способ навигации. Ложь — разрушение карты. Поэтому у них своя магия, своя история, своя беда. И когда они сталкиваются с более шумными, гибкими, лукавыми людьми — это и есть трагедия.

С ними связаны одни из самых сильных сцен, что я писал. Возможно, потому что я и сам в чём-то ближе к ним, чем к «обычному» герою фэнтези. Я не доволен, как у меня это выходит. Возможно, однажды я потрачу время и изучу вопрос с аутическими особенностями глубже — чтобы наполнить образ долгобородов деталями, которые сделают их по-настоящему живыми.