– Ты, Влад, его не очень, – предупредил Каргин. – Брехло ведь! Пустое брехло, и только!

    – Не могу стерпеть, когда у человека задница вместо лица, должен врезать, – отозвался Перфильев. – Неудержимый душевный порыв, Алексей.

    С этими словами он спрыгнул с подиума и устремился вслед за корреспондентом «Вашингтон пост». Пожав плечами, Каргин направился в холл, где три десятка гостей осаждали обменник, ускользнул от самых упорных, ринувшихся к нему с микрофонами, бормоча: «Ноу комментс, бойз энд герлз, ноу, и никаких гвоздей…» – и выскользнул на улицу.

    «БМВ» у подъезда отеля уже не было, зато появился роскошный черный «ландкрузер». Полюбовавшись на него, Каргин направился по Рустам-авеню к площади Независимости, поглядел на фонтаны, дворцы, цветники и сборище из сотни фанатов и клакеров [28] перед резиденцией Курбанова. Оттуда доносились выкрики, песни и слова молитв – народ, ликуя, изливал на туран-башу свою безмерную любовь.

    Он повернул обратно, миновал Багдадскую улицу, где на углу стояло здание Первого президентского банка, затем Тегеранскую со Вторым президентским и департаментом финансов, Стамбульскую, где за прочными решетками и постами автоматчиков высилось министерство ВОПиОБ, прошел мимо отелей «Кизыл» и «Аул» и нескольких злачных местечек с экзотическими названиями – «Жайлау», «Копетдаг», «Демалыс», «Самал», пересек Бухарскую улицу, а за ней – Ташкентскую, занятую посольствами крупных и мелких держав, поглядел на вывески многочисленных баров, ресторанов-ханэ, бутиков и сувенирных лавок и, наконец, очутился на Самаркандской улице, около майдана Евразии и «Достыка». «Достык» оказался солидным заведением: пятнадцать зеркальных окошек по фасаду, в простенках – фрески наподобие персидских миниатюр, у входа – трое вышибал-швейцаров в чалмах и халатах, демонстративно подпоясанных черными поясами.

    Стемнело, и над городом раскатился протяжный вопль муэдзинов. Яркие южные звезды стали загораться в небесах, с предгорий налетел прохладных живительный ветерок, где-то журчала вода в невидимом арыке, и доносился с проспекта тихий шелест шин. Девять вечера, детское время, подумал Каргин, а на площадях и улицах почти безлюдно… Зато в ресторанах и барах жизнь кипела и била ключом: виднелись за окнами нарядные женщины с солидными упитанными спутниками, скользили меж столов, вздымая подносы, официанты в бешметах и стройные полуголые официантки, шумные компании ели и пили, то и дело разражаясь хохотом, в темных углах тискали девиц, нюхали с бережно развернутых бумажек, или, сблизив головы, торговались, передвигая с одной стороны стола на другую пухлые конверты. Еще, прогулявшись вдоль фасада, Каргин разглядел отдельный кабинет, где с узкоглазым мужчиной, похожим на японца, пировали трое местных, а перед ними выплясывала танец живота светловолосая девушка, потом – обширный зал со стойкой бара; зал был интимно полуосвещен, и потому разглядеть, кто смешивает коктейли и разливает коньяк не представлялось возможным.

    – Входы, ага! – сказал один из швейцаров, безошибочно распознав в Каргине русского. – Входы, вэсэлыс! Всо ест: плов, водка, травка, дэвушки! Ай, какие дэвушки! – Он закатил глаза.

    – Денег нет, – ответил Каргин.

    – Нэт? Зачэм тада в Армут приэхал? К нам бэз дэнег не ездат!

    – Завтра приду. Товар привез, сдам его, получу деньги и приду.

    – Давай, давай, ага! Будэш доволен! – Швейцар стукнул себя кулаком в грудь.