Патриция была практичным человеком: казалось, ничто ее не волновало; она никогда не влюблялась сильно; она просто хотела хорошо проводить время. «Я должна стремиться быть такой же, — думала Эллисон. — Какого черта! Стараешься изо всех сил помочь людям, а они это не ценят. Ну и пусть все катятся к черту! Я хочу быть как моя сестра и хоть немного подумать о себе самой».

Но дело было в том, что она давно не чувствовала себя молодой и ищущей приключений. Она бы никогда не была сейчас в Европе и не носилась, как турист, по городу, если бы ее мать практически не приказала ей поехать сюда. Она вспомнила, что сказала ей Ленни в июле:

— Почти год ты никуда не ездила. Пора тебе снова узнать, как велик мир. Поезжай в какую-нибудь экзотическую страну, в крайнем случае, в Европу. Молодая, здоровая женщина двадцати двух лет должна думать о том, что будет в будущем, а не о том, что оставила в прошлом.

Конечно, ее мать была совершенно права. Ее мать оказывалась всегда права: холодная, знающая что делать. Она умела контролировать свои эмоции и всю свою жизнь. Даже когда она оплакивала Оуэна, она оставалась элегантной и безукоризненной.

— Хорошо, — сказала она Патриции, вдруг оживившись. — Давай пройдемся по магазинам. И я еще должна спросить управляющего о «Гран-при» в Зандворте; мне кажется, что это бывает именно в августе. Мне хочется поехать туда, хотя бы в казино.

— В какие магазины пойдем?

— На Хуфтстраат. А обедать куда ты скажешь, — Тогда в кафе «Рейндерз».

Эллисон еще колебалась. Но она опять услышала голос Ленни: перестать винить себя; перестать винить Тэда; перестать вообще искать виноватых. Постарайся развлечься. Найди что-нибудь интересное.

— Прекрасно, — сказала она. — Почему бы и нет?

Немало торговых улиц в Амстердаме были длиннее и известнее, чем Хуфтстраат, но Ленни, можно сказать, с пеленок научила Эллисон выбирать для покупок самые изысканные места, где царила приглушенная атмосфера, которая, как воздушное покрывало, окутывала посетителей; где все, что предлагалось, было самым лучшим в мире и где продавцы, все до единого, овладели вершинами своей профессии по учтивости и умению разбираться в тонкостях своего искусства. Несколько часов Эллисон и Патриция провели в роскошных небольших магазинах, где голоса посетителей и продавцов были такие же утонченные, как и сама атмосфера вокруг, а когда они вернулись в отель после ужина и кафе, покупки уже ждали их в номере: платья и пальто, туфли и шелковое белье, сумочки и украшения.

— Эллисон! — неожиданно окликнула ее Патриция, когда они переодевались, каждая в своей спальне. — Ты не видела ту маленькую вазу, которую я купила в Венеции? Она стояла у меня на столике у кровати.

— Может быть, горничная убрала ее вместе с остальными твоими вещами, — предположила Эллисон из своей спальни.

— Зачем кому-либо убирать вазу со стола?

— Не могу себе представить.

Патриция выдвигала и задвигала ящики:

— Определенно ее тут нет. Кто-то ее украл.

В дверях появилась Эллисон в ночной рубашке и атласном халате:

— Ты уверенна, что она пропала? Патриция жестом обвела комнату и указала на открытые ящики.

— Она дорогая, не так ли?

— Всего полторы тысячи, но мне она нравилась.

— Для некоторых людей полторы тысячи очень большие деньги.

Эллисон подошла к телефону и набрала номер справочной.

— Это мисс Эллисон Сэлинджер; не могли бы вы прислать к нам в номер кого-нибудь из отдела безопасности.

Голос на другом конце провода, молодой и взволнованный, стал настороженным.