— Ну, ладно. Поехали. — Я сползаю к краю, нахожу опору под ногами. Согнувшись, я замахиваюсь и, пустив вперед камень, какое-то время двигаюсь за ним вперед, к поверхности, к обсидиановой воде. Раз, два, три… Я считаю всплески, но сбиваюсь, голова кружится, ноги скользят к воде, и, пошатнувшись, я судорожно хватаю воздух ртом. Ну и место! Я отправила бедный, ни в чем не повинный камень в такую темень!

— Три! Фигня! У Гарри только что получилось семь! — кричит мне Эдди.

Я ощущаю руки Динни, он уверенно поддерживает меня под локти, поднимает и ставит на ноги. Меня охватывает запоздалая паника.

— Ночь сегодня не для купания, — шепчет Динни.

Я мотаю головой, радуясь, что он не видит сейчас моего лица и моих слез.

— Все, Эдди, хорошего понемножку, мы уходим, — окликаю я Эдди. Мой голос срывается.

— Но мы же только…

— Эдди, без разговоров!

Мальчик с тяжким вздохом отдает Гарри остаток своих камней. Они весело погромыхивают, переходя из рук в руки. Я отхожу от берега, направляюсь в сторону дома.

— Эрика! — зовет Динни.

Я поворачиваюсь, и он замолкает, колеблется.

— С Рождеством! — говорит он наконец. Готова поклясться, он собирался сказать совсем не это, но мне не хватает храбрости спросить об этом сейчас.

— С Рождеством, Динни! — отвечаю я ему.

Потеря

1903–1904

Лето зрело, шло к середине, и вместе с ним созревало тело Сороки, увеличиваясь, казалось, с каждым днем, по мере того как в нем рос ребенок. Индианка двигалась с какой-то причудливой грацией, как всегда деловитая, но без прежней стремительности. Она аккуратно проносила перед собой живот, не задевая мебель, протискивалась в узкую дверь землянки, где они жили с Джо. Кэролайн наблюдала за ней, присматривалась и без конца задавала себе вопросы, мучилась подозрениями, по двадцать раз на дню переходя от отчаяния к надежде. Все объяснялось просто: она ревновала. Всякий раз, как Кэролайн натыкалась глазами на пухнущее, как на дрожжах, тело молодой индианки, ей становилось дурно, ноги слабели, изнутри поднималось что-то горькое и темное. Если что-то и могло выгнать ее из дома, заставить выбежать на улицу под летнее солнце, то это была ревность.

Деревянный дом не так хорошо защищал от жары, как толстые нью-йоркские стены из кирпича. Конечно, думала Кэролайн, в Нью-Йорке тоже случалась жара, но такого пекла, как здесь, там не бывало, а ей к тому же никогда не приходилось чем-то активно заниматься в подобных условиях. Однако самообладание Мэгги и трогательная забота о ней Хатча действовали Кэролайн на нервы. И потому в один прекрасный день, когда с утра небо слегка заволокло и потому было чуть прохладнее обычного, Кэролайн решила выбраться на прогулку. Положив в корзинку спелую дыню, несколько бисквитов и бутылку воды с тоником, завязав ленты летнего капора под подбородком, она отправилась на ближайшую соседскую ферму. Ферма принадлежала ирландской семье по фамилии Мур и находилась в шести милях к северо-западу. Кэролайн даже примерно не знала, большое ли это расстояние, но слышала однажды, как Корин говорил, что человеку не составляет никакого труда пройти за час четыре мили. Если выйти пораньше, думала Кэролайн, она сможет поспеть как раз к кофе, а может быть, к обеду, и у нее еще останется достаточно времени, чтобы вернуться и приготовить ужин. Она сказала Сороке, куда уходит, и упрямо вздернула подбородок, когда индианка удивленно и недоверчиво уставилась на нее, медленно помаргивая, как сова.

Кэролайн шла почти час. Вначале она любовалась цветущей мятой и дикой вербеной, собирала букет в подарок Мурам.