Уильям подозрительно таращился на него, махал рукой, пытаясь поймать клубившийся вокруг пар. В этот момент свисток дежурного напугал их обоих, поезд, грозно рявкнув, выпустил широкую, мощную струю пара, а его колеса пришли в движение. Какой-то опаздывающий пассажир вскочил на платформу, дернул дверь вагона и вскочил в него, как раз когда поезд начал медленно двигаться вдоль платформы.

— Скорее, мэм! Давайте-ка руку, не то опоздаете! — улыбался мужчина, подавая ей руку.

Кэролайн поколебалась. Потом решительно ухватила протянутую руку.

Глава 6

Смех Мередит был редчайшим событием. Даже на летнем балу или на званых ужинах, которые она иногда устраивала — детей туда не пускали, но мы украдкой выбирались из кроватей и подслушивали, — я его почти никогда не слышала. Она лишь улыбалась, да порой, если что-то ее радовало, издавала короткий горловой звук. Я же, как и большинство маленьких девочек, смеялась и хохотала так же естественно, как дышала. Помню, я задумывалась над этим, пыталась найти какое-то объяснение, почему взрослые смеются меньше, и представляла, что смех — это что-то вроде разноцветных лент, туго скрученных у нас внутри, и что, когда все ленты раскручиваются, заканчивается и запас смеха.

Но однажды я его все же услышала, смех Мередит, и была поражена до глубины души. Не звучанием — громким и писклявым, скрипучим, как ржавая дверная петля, — а тем, что его вызвало.

Был пасмурный день, незадолго до исчезновения Генри, дул слабый ветерок. Мы сидели в фургоне у Микки и Мо, слушали радио, играли в карты с Динни. Его не пустили гулять из-за слегка повышенной температуры, и он был страшно этим недоволен. Я пробовала было выманить его на улицу, предлагала поиграть в шалаше на дереве, но Динни оказался послушнее, чем мы с Бет, он поступил так, как велела Мо. В лагере стояла тишина, почти все взрослые были на работах. Снаружи, на натянутой между автомобилями веревке, сохли выстиранные простыни. Они качались на ветру, то появляясь в окне, то исчезая. Я краешком глаза видела их, отмечала это ритмичное движение, пока, ерзая на виниловом сиденье, безмолвно призывала Бет сбросить то четверку, то валета. Потому-то я первой заметила, что вид из окна изменился. Какую-то странность в цвете и внешнем виде простыней, в том, как потемнело над ними небо.

Простыни горели. Я, открыв рот, уставилась в окно, зачарованная неожиданным зрелищем. Языки пламени, светло-желтые с голубым отсветом, рвали ткань на лоскуты, прочерчивали угольно-черные полосы, дым клубился облаками. От пылающих полотнищ оставались черные рваные лохмотья, похожие на паутину. Снаружи раздался крик, и Динни, вскочив, выглянул в окно через мое плечо.

— Смотри! — выдохнула я запоздало.

— Эрика! Что же ты молчишь? — выговорила мне Бет уже на бегу, потому что мы бросились во двор следом за Динни.

Там две женщины — они оставались дома по той же причине, что и Динни, — стаскивали простыни с веревки, лихорадочно затаптывали огонь. Веревка в пластиковой оплетке расплавилась и развалилась на куски, которые падали не на землю, а на тлеющие остатки простыней — может, это было и к лучшему. На боку автофургона расплылось уродливое коричневое пятно — доказательство того, как близко подобрался огонь к жилью.

— Как, дьявол его побери, это получилось? — задыхаясь, прохрипела одна из женщин, когда были погашены последние языки огня. Уперев руки в бока, она осматривала тлеющие ошметки.

— Не окажись нас… А ведь Мо повесила их перед самым уходом, они еще даже не успели просохнуть как следует! — воскликнула другая, не сводя грозного взгляда с детей.

— Мы были внутри, в карты играли! Клянусь! — горячо уверял Динни, и мы с Бет энергично кивали головами, подтверждая его слова.