— Рожать в лесу? Весьма экстравагантно, — произносит Бет. — Но Хани — очень милое имя.

И это все? Она не может так реагировать.

— Слушай, с тобой точно все нормально?

— А что со мной может быть? — удивляется сестра вроде бы искренне, но мне почему-то не верится.

Бет снова смотрит на меня, и я вижу, что она погрузила пальцы в воду. От воды идет пар, это почти кипяток, а она даже не морщится.

— Но ты с ним даже не поговорила. Вы ведь так дружили… Неужели тебе не захотелось хоть парой слов перекинуться? Узнать, что и как?

— Двадцать три года — долгий срок, Эрика. Мы теперь абсолютно другие люди.

— Не абсолютно другие — ты осталась собой, а он — собой. Мы все те же люди, которые играли вместе, когда были детьми…

— Люди меняются. Они растут, — настаивает Бет.

— Бет, — решаюсь я наконец, — что тогда случилось? С Генри, я имею в виду?

— В каком смысле?

— В смысле, что с ним произошло?

— Он пропал, — отвечает она ровно, но голос слабый, тонкий, как льдинка.

— Но ты помнишь тот день, у пруда? День, когда он исчез? Ты помнишь, что тогда произошло? — настаиваю я.

Наверное, не следует этого делать. Мне хочется и узнать правду, и растормошить, расшевелить сестру. Но я понимаю, что не должна. Рука Бет соскальзывает на столешницу, задевает чашку, чай расплескивается. Бет глубоко вздыхает.

— Как ты можешь меня об этом спрашивать? — сдавленным голосом бормочет она.

— Как я могу? А почему я не должна спрашивать? — Взглянув на Бет, я вижу, что она вся дрожит, а глаза горят гневом. Она отвечает не сразу:

— То, что Динни… то, что он здесь, не дает тебе права ворошить прошлое!

— При чем тут Динни? Какое отношение это имеет к нему? Я же задала простой вопрос!

— А ты не задавай! Прекрати донимать меня своими проклятыми вопросами, Эрика! — Бет вскакивает и выходит.

Я довольно долго сижу неподвижно, вспоминая тот день.

Мы рано проснулись, потому что ночь была невыносимо душной и жаркой. В ту ночь простыни, кажется, сами заворачивались вокруг ног, и от этого я без конца просыпалась, а волосы противными мышиными хвостами липли ко лбу и шее. Мы сами позавтракали, потом послушали радио в зимнем саду — там было прохладнее, так как окна выходили на север. Пол, выложенный плитками, на подоконниках орхидеи и папоротники. Мы качались в кресле Кэролайн, я помню слабый, едва уловимый запах его голубых парусиновых подушек. Кэролайн к тому времени уже не было в живых. Она умерла, когда мне было лет пять или шесть. Однажды, совсем еще малышкой, я бегала за этим креслом. Я не замечала ее, как вдруг она сделала выпад своей палкой и поймала меня.

— Лора! — скрипучим голосом позвала она мою маму. — Ступай-ка разыщи Корина. Скажи, мне нужно его видеть. Мне нужно его видеть!

Я понятия не имела, кто такой Корин. Но меня до смерти напугал и этот безвольно обмякший тряпичный узел в качалке, и та неожиданная сила, с которой меня зацепила клюка. Присев, я высвободилась и удрала.

Мы оделись в последнюю минуту, нехотя поплелись в церковь с Мередит и родителями, потом обедали на лужайке, в тени раскидистого дуба. Там был поставлен специальный маленький столик, только для нас троих. Сэндвичи с арахисовым маслом и огурцами, которые приготовила нам мама, потому что понимала: в такую жару мы будем капризничать и откажемся от горячего супа. Плетеный стул колол мне ноги под коленками. Какая-то птичка, сидя на дереве, капнула на стол. Генри соскреб это своим ножом и бросил в меня.