— Хм, «девичья болезнь» у нашей драгоценной девицы. Больше похоже на то, что ей нездоровится от дум и переживаний. Чего бы я только ни дал за то, чтобы очутиться с тобой и принцессой в Италии, развеяться и взбодриться! Ах, — продолжал Джон уже более звучным голосом, как всегда, когда на него накатывали «итальянские грезы» (как я их называла), — мы бы там занимались науками, беседовали, гуляли, катались верхом под тамошним солнышком. Может статься, в Италии я напишу больше об искусстве верховой езды. Надо убедить людей в том, что лучший способ приручить лошадь — это терпение и ласка. Мы бы съездили в Падую — там прекрасный старинный университет.

— Слишком уж ты размечтался!

Джон так сжал меня в объятиях, что у меня перехватило дыхание.

— Лучше уж мечтать, чем видеть по ночам кошмары, милая моя Кэт.

Но как раз в то самое утро — я хорошо запомнила эту дату, 10 февраля 1554 года, — нас постиг кошмар уже не из моих снов, а вполне реальный. И сомкнул на нас свои стальные челюсти.

В ту ночь я почуяла надвигающуюся беду, едва заслышала в коридоре топот бегущих ног — этот звук никогда ничего доброго не предвещал. Неужели Елизавете стало хуже и она послала за лекарем? Да нет, она бы в первую очередь позвала меня. Потом послышались голоса, крики и сильный стук в дверь.

— Надень платье или какую-нибудь накидку, — велел мне Джон, вскочив с ложа и проворно натягивая штаны и рубаху. — Черт бы побрал Тирвиттов, если это они впускают гонцов в такой ранний час, ничего не сказав мне.

Сунув ноги в домашние туфли, он тотчас выбежал в коридор и громко хлопнул дверью.

В слабом свете занимающейся зари я натянула платье, привязала рукава, которые так небрежно сбросила вчера, спеша оказаться в объятиях Джона. Я не потрудилась даже зашнуровать платье до конца и надеть туфли; а просто выбежала в коридор босиком, хоть и стояла зима. Поскольку нижних юбок я не надела, подол платья волочился по земле, и я путалась в нем. Меня поразило зрелище у дверей в покои ее высочества: Джон громко ссорился с каким-то человеком и отталкивал его, а рядом стояли еще двое в ливреях королевских слуг. Несмотря на сильный шум, я расслышала, как кто-то вытащил из ножен шпагу. Леди Тирвитт, которая, вероятно, впустила этих людей, стояла, будто привидение, в белом пеньюаре и ночном чепце.

Из-за дверей комнаты послышался голос Елизаветы:

— Подите прочь! Приказываю вам удалиться!

Боже правый, неужели эти люди ворвались в ее покои?

— Как понимать это безобразие в покоях сестры ее величества? — громко спросила я, быстро подходя к ним; Джон в эту минуту бесстрашно отталкивал человека с обнаженной шпагой.

Дюжий детина, совершенно мне не знакомый, вскинул руки, прекращая потасовку, и проревел:

— Королева повелевает принцессе явиться в Лондон и держать ответ за ту роль, которую она сыграла в заговоре мятежника Уайетта! Ее величество, не желая, чтобы принцесса отговаривалась нездоровьем, прислала сюда своего лекаря доктора Хаксона! — Он ткнул пальцем в сторону грузного мужчины, уже вошедшего в опочивальню Елизаветы, затем обратился ко мне: — Это вы мистрис Эшли?

— Да, я…

— Вас мы тоже должны забрать с собой. Если ее высочество в добром здравии — а так оно и есть, судя по тому, что она уже полчаса отказывается от услуг королевского лекаря, — то и говорить не о чем. Мы уезжаем и берем ее и вас с собой. Там, внизу, — носилки и слуги.

— Я действительно нездорова и слаба, — подала снова голос Елизавета, не вставая с ложа, — но я желаю, чтобы меня осматривал мой личный лекарь!

Из-за полога появилось ее лицо, похожее на бледную луну.