Филипп Испанский уехал к себе на родину — как поговаривали, к любовнице, которую он великодушно не стал привозить с собой на время медового месяца. Мария позвала к себе сестру и за те десять минут, которые они, впервые за многие годы, провели вместе, сообщила, что возлюбленный супруг скоро возвратится к ней и в следующий раз она непременно сумеет зачать ребенка. В прошлый раз, объяснила Мария, ее ввели в заблуждение водянка, вздутие живота и прекращение месячных. Главное — она позволила Елизавете со всей свитой, включая меня, вернуться в Хэтфилд-хаус; а там меня ожидало послание от моего любимого Джона.

У меня дрожали руки, когда я читала письмо, так сильно мне хотелось, чтобы Джон был сейчас рядом со мной. Я еще лучше поняла страдания Марии, изо всех сил мечтавшей о ребенке, страстно желавшей того, чего у нее нет. Джон писал мне, что изучает классическую литературу и итальянское искусство в университете Падуи, выращивает лошадей и продолжает писать книгу — «Искусство верховой езды». Он побывал в Болонье и Венеции, купил для меня книги и «красивые вещицы». Итальянцы исповедовали принцип libertas scholastica, то есть свободы в изучении наук. Джона называли ultramontana, как и всех, кто приезжал учиться из-за Альпийских гор. Он горячо меня любит и страшно скучает по мне (я без конца целовала письмо, словно влюбленная по уши крестьянка), а потому просит меня встретиться с ее величеством и замолвить за него словечко, сам же он молит Господа Бога сохранить нас живыми и невредимыми.

«Из-за Альп… красивые вещицы… свобода… любит и скучает… живыми и невредимыми…»

Я так долго таила в глубине души надежды и страх за него, что теперь дала волю слезам и выбежала из комнаты. Вскоре за мной последовала Елизавета. Она стала утешать меня, как прежде часто утешала ее я. Мы с ней были во внутреннем дворике, когда вдруг приехал с женой и свитой сэр Томас Поуп (такая фамилия, по моему мнению, как нельзя лучше подходила католику, которого прислала Мария) наш новый «тюремщик», как называла Елизавета и его самого, и его предшественников. Это со всей беспощадностью снова напомнило мне, что нет у меня ни свободы, ни безопасности, ни любви — и неизвестно, будут ли они когда-нибудь.

Глава восемнадцатая

Хэтфилд-хаус,

17 ноября 1558 года

Из бездны отчаяния пришло спасение и для меня, и для Елизаветы, и для всей Англии.

Сначала произошла трагедия национального масштаба: мало того, что король Филипп угробил средства английской казны и жизнь множества англичан в ходе войны за границей, он еще и проиграл эту войну, а Франция захватила Кале, последнее английское владение на континенте. Как гордились монархи Англии тем, что сохраняли эту твердыню в Европе, доставшуюся им в наследство от славных предков-Плантагенетов. Из уст в уста передавали слова королевы Марии: если после смерти ее тело вскроют, то увидят вырезанное на сердце слово «Кале».

Филипп ненадолго вернулся к жене. Было объявлено о новой беременности королевы, но англичане лишь качали головами и роптали. Коль скоро речь шла о Марии (которую в народе уже кое-кто прозвал Марией Кровавой), трудно было верить словам — требовались более веские доказательства.

Вся свита Елизаветы стонала под продолжающимся правлением Томаса Поупа и его жены Беатрис, как и при других королевских надсмотрщиках — ведь сколько лет мы ждали, когда события повернут в благоприятное для нас русло. Мы жили, словно под арестом, и я стала по-новому понимать название придворной должности — «камеристка».