— Петро! — беспардонно выкрикнул казачий полковник, так громко, что сидящая рядом старушка Кольберг подскочила на своём стуле, едва не опрокинув бокал с вином.

Знакомый мне казак, словно только и ждал этого приказа от отца своего командира, мгновенно сорвался с места. Уже через две минуты гитара лежала у меня в руках — старая, потрёпанная, но с чистым, глубоким звуком.

Я передвинул стул так, чтобы быть отчётливо видимым для каждого из гостей. В зале повисла тишина, все ждали.

— Кавалергардов век недолог… — запел я песню из замечательного, на мой взгляд, кинофильма «Звезда пленительного счастья».

Слова были написаны Булатом Окуждавой. Замечательные слова.

— Не обещайте деве юной любови вечной на земле… — продолжал я исполнение.

Я выбрал эту песню не случайно: текст можно было подать нынешней публике практически без изменений, а смысл — о мимолётности славы и героизма — был как нельзя более уместен. И вот это, что некогда любить кавалергарду… Как же трогательно.

Уже скоро многие дамы достали белоснежные платочки и украдкой вытирали влажные глаза. Причём чем моложе было создание, тем обильнее струились слёзы — то ли от искреннего сопереживания, то ли от желания выглядеть чувствительными в глазах окружающих.

Закончив песню, я замер в ожидании. Аплодисменты обрушились на меня волной — уже не жидкие, неуверенные хлопки, а, возможно, даже переходящие в овации. На миг я забыл, что ещё недавно это общество считало меня Дьячковым-хулиганом, пьяницей, недостойным их круга.

— Хорошо, — деловито произнёс издатель, когда аплодисменты стали стихать. — А ведь это определённо неплохо. И музыка…

Он посмотрел на меня изучающим взглядом, словно оценивал, взвешивал, решал, стоит ли дальше поддерживать меня или лучше дистанцироваться.

А я… я вдруг почувствовал себя истинным артистом. Любое стеснение ушло. Я признался себе, что мне определённо нравится купаться в этих лучах, если не славы, то уж точно яркого, напряжённого интереса. После того, как я в последние дни давил в себе чувство одиночества, вот это все… Ну я же тоже человек, потому и такие эмоции и поступки мне не чужды.

— Господа, — заговорил я, когда шум в зале утих. — Нынче наше Отечество ведёт сразу две войны. Так уж исторически вышло, что у России есть только два союзника: это её доблестная армия и флот. Позволено ли мне будет спеть ещё одну песню — ту, что будет посвящена русским морякам?

— Просим! — выкрикнула дочка Герасима Покровского, так громко и восторженно, что её мать даже неприлично дёрнула возбуждённую дочерь за белоснежное платье, словно пытаясь осадить её пыл.

А я запел:

— Ждёт Севастополь, ждёт Камчатка, ждёт Кронштадт.

Верит и ждёт страна своих ребят.

Там, за туманами хмурыми, рваными,

Там, за туманами…

Не дожидаясь разрешения на ещё одну песню, я плавно перешёл к следующей, более торжественной.

— Впереди нас ждёт, господа, великая война с Францией, — произнёс я, глядя прямо перед собой, в лица гостей. — Беспощадная война, в которой мы непременно одержим победу. На этой войне проявят своё мужество многие офицеры, русские солдаты. Покажет истинную стойкость и величие наш государь, а полководцы — верные ученики Александра Васильевича Суворова — в очередной раз докажут, что кто придёт с мечом на русскую землю, от меча и погибнет.

И, не дожидаясь возражений, дополнений, я запел без гитары:

— Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С французской силой тёмною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идёт война кровавая,

Священная война!

Я пел с такой экспрессией, с таким внутренним напором, что сам не мог не ощутить, как дрожат струны души — и моей, и тех, кто слушал.