|
Я уже знал, что дуэльные пистолеты — это отнюдь не точное оружие. Словно бы специально их производят так, чтобы имел шанс на победу даже тот, кто и вовсе никогда не упражнялся в стрельбе.
Очень хорошо эпизод с дуэлью Пьера Безухова и Долохова описал в своём романе Лев Николаевич Толстой. Бравый Долохов уж точно умел стрелять и был в этом мастером. Чего не скажешь про Пьера Безухова. Но я же помню, что именно милый медвежонок Безухов убил Долохова.
Почему-то мне казалось, что эта история про мою дуэль. По крайней мере так хотелось, чтобы именно я выиграл. Правда, убивать… Да чёрт с ним — и убью. Одним придурком в этом грешном мире станет меньше.
А что до того, что меня осудят, так это вряд ли. Даже если Кольберг, вдовушка, начнёт действовать, то она настолько станет порицаема обществом, что и слушать её никто не станет. Иначе какой же это вопрос чести, если после случившегося будет бесчестие?
— Господин Дьячков, нам нужно уходить, — дёргал меня за рукав Ловишников младший. — О чём можно — мы сговорились. Остальное — дело секундантов.
Но я продолжал смотреть прямо в глаза своему оппоненту, начиная чувствовать к нему нечто, сродни тому, как я относился к Самойлову: ненависть, пренебрежение, брезгливость.
Я обернулся к своему секунданту.
— Аркадий Игнатьевич, не могли бы вы оставить нас с Антоном Карловичем буквально на несколько минут? — попросил я.
— Сколь вы, Сергей Фёдорович, благоразумны? Не обессудьте, но напомню вам, что вызов на дуэль уже прозвучал, а все остальные нанесения обиды после этого можно считать уже бесчестными, — заявил мне поборник кодекса чести.
Как будто бы обиды, которые нанесены до дуэли, являются проявлением благородства.
Я увидел глаза Кольберга: он явно испугался оставаться со мной наедине. Смотрел то на меня, то на тех мужиков, которые оставались позади нас и не смели приближаться к месту разговора господ. Привык, гадёныш, что постоянно прячется за спиной своих боевых мужиков. И что-то я не слышал ни об одной дуэли с участием Кольберга. Точно состоялась бы, я, который сюда сейчас в Ярославле.
— Господа, не извольте беспокоиться: я не собираюсь устраивать ещё один скандал. Мне уже и без того их предостаточно, — заверил я одновременно и Ловишникова, и Кольберга.
Хотя не сказать, что был полностью уверен в своих словах.
Аркадий Игнатьевич развёл руками, отошёл в сторону, при этом увлекая за собой и мужиков: мол, раз дворяне решили поговорить наедине, то нечего представителям подлого сословия уши греть. Ловишников шел так, словно бы бычков ловил, подгонял, расставив руки, махая ими, указывал направление тупым животным. Если что, уверен, профессию пастуха освоит быстро. Ему бы только такое не ляпнуть.
Я проводил взглядом своего секунданта, тут же направил жёсткий, решительный взор на Кольберга.
— Ребёнок Анастасии Григорьевны тут? Это же вы его украли. Или немедленно вы мне его отдаёте, или я иду не только к губернскому полицмейстеру, но и всё общество в Ярославле узнает, что вы украли сына бедной женщины, вина которой только лишь в том, что она отказала вам в продажной любви, — сказал я.
— Да как ты смеешь! — нарочито громко, наверняка чтобы услышал Ловишников, сказал Кольберг.
А может, ещё это был крик о помощи, чтобы на выручку пришла мамаша?
— Смею! Или ещё на одну дуэль вызовите? Или поступите как человек чести? — сказал я и увидел, что Ловишников всё-таки не вышел за дверь, а стал наблюдать за нами, ожидая, что мы сейчас можем схватиться в жестокой и бескомпромиссной подлой драке.
И как же я на самом деле желал этого. Но правила поведения и данное мной обещание не позволяли устроить хорошую трёпку для Кольберга.
— Иначе все будут об этом знать. Я напишу генерал-губернатору, потребую дворянского собрания для разбора бесчестия. |