Изменить размер шрифта - +

Мать и сын обнялись так, плача, рыдая, что теперь даже и Афанасию было бы сложно оторвать Андрея от объятий Анастасии. А она ещё и словно бы легла на собственного сына, прикрывая всем своим телом, как будто прямо сейчас должен был прозвучать выстрел и нужно прикрыть самое дорогое на свете создания ценой собственной жизни.

— Итак… — решила подытожить разговор Кольберг. — Если Дьячков не будет дёргаться в мою сторону, то останется жив. Вы также не пойдёте по миру и по грязным сальным рукам, уж поверьте, не каких-то добропорядочных господ, а немытых мужиков. Я устрою вам это… Грязных, дурнопахнувших жеребцов беспородных. С другой стороны, у вас каждый месяц будет доход сто рублей, вы сможете поменять жилище, впрочем, жить даже и у меня. Да, это более подходящий вариант…

Кольберг посмотрела на Елизавету, которая стояла ни жива, ни мертва, не зная, что ей и делать, лишь только слёзы текли по её щекам.

— Лизонька, голубушка, ты же знаешь, вон те две комнаты, которые расположены на первом этаже… Ну, пусть в подвальном испомещении, но они вполне сносные, и ремонт мы сделаем, там вы можете жить, и у вас будет сразу две комнаты. И кормиться вы можете в моём доходном доме, и работать. Анастасия тоже может получить работу, когда вернётся. И то, что она уедет, — это не оговаривается. Нужно, чтобы уехала, мне ещё не один раз придётся переговорить с принцем Ольденбургским, чтобы всё окончательно уладить. И встречаться ему с Анастасией Григорьевной категорически нельзя. Точно влюбится и потеряет голову, а принц, который без протекции императора и собственной жены, уже не столь интересен. Так что выбор за вами. И уже сегодня вечером я жду вас с повинной. Из города вы не уедете, — сказав это, Кольберг встала со стула, потрескивая собственными старческими костями. — Надеюсь, вы не рассчитываете будь на какую помощь? И ещё раз повторюсь, чтобы уже точно вбить в ваши неразумные головы: только Дьячков приблизится к моему сыну или ко мне, тотчас будет стрелять охрана. И уж я-то докажу, какие намерения он имел злостные по отношению ко мне.

Сказав это, Кольберг развернулась и вышла из комнаты, которая, к её удивлению, не воняла, не пахла прогнившими досками, была аккуратная, насколько это только было возможно сделать в состоянии нищеты.

Анастасия смотрела на мать, маленький человечек, Андрей, крутил головой, стараясь поймать взгляд своей мамы, которая всё ещё продолжала прижимать ребёнка к своему сердцу.

Все молчали. Но это молчание просто кричало на всю ту небольшую комнату, которую занимало семейство. Кричало о том, что Анастасия сейчас испытывала крайне смешанные чувства к собственной матери. Раньше все унижения, на которые была способна Елизавета Буримова, воспринимались её дочерью как необходимое зло во имя жизни. А сейчас…

— Матушка, а я ведь больше не могу рассчитывать на то, что вы не предадите меня, — тихим, замогильным голосом сказала Анастасия Григорьевна.

— Я лишь только хочу, чтобы вы выжили и не смотрели на кусок хлеба, как голодные звери, думая о том, съесть его сейчас или оставить на следующий день, потому что завтра хлеба может и не быть, — виноватым голосу, между тем стараясь говорить твёрдо, сказала Елизавета Буримова. — Если ты будешь с сыном Кольберг, то непременно влюбишь в себя этого юнца. И тогда заживем куда как лучше. Женой не быть тебе… Никто порядочный тебя не примет.

— Но я влюблена!

— Вздор! В нищенствующего без гроша за душой? И разве не понятно, что для нишей же жизни, ради Андрюши, нужно забыть о Дьячкове, будь он неладным… С его появлением у нас все подгорает, — сказала Елизавета.

Обе женщины вновь замолчали. Даже если бы они сейчас, отринув все эмоции, принялись бы разговаривать, как мать с дочерью, откровенно, в попытках найти точки соприкосновения, то, скорее всего, лишь только больше поссорились бы.

Быстрый переход