Изменить размер шрифта - +
Но это мои проблемы, нужно уж точно отринуть всё. Правило, по которому, что было ДО, должно и оставаться в прошлом, а на настоящее и будущее — за это каждый теперь в ответе. И ведь правило подходит в том числе и для мужчин.

Мы стали целоваться. Сперва нелепо, как смущающиеся пионеры, даже оглядывались, не спрятался ли кто-нибудь за ширмой в этой комнатушке, не подглядывает ли, или, может, кто-то должен войти сейчас в дверь, которая, впрочем, была закрыта на засов.

А потом природа стала брать своё. Разум помутился, предоставляя возможность эмоциям и чувствам полностью завладеть и сознанием, и телом. Так что поцелуи становились всё жарче, руки почувствовали абсолютную свободу и сдерживались только лишь ворохом одежды, который был на нас.

Я остановился, тяжело дышал, словно бы прямо сейчас пробежал на максимальной скорости не меньше километра. Посмотрел прямо в глаза Насте и стал её раздевать. Нелепо, путаясь в завязках, крючках. А одета была она в не самое простое платье.

Сперва Настя стояла с опущенными руками и лишь позволяла мне её раздевать, смотрела мне в глаза, наполнялась решимостью. Видимо, она не полностью отдалась природе.

Но в какой-то момент женщина приняла решение, волевое, потому как стала всемерно помогать мне. Притом, что и меня раздевала.

Адам и Ева… Первородный грех, стеснение — это мы преодолели. Разрушали преграды. Да и как можно стесняться того, что идеально. Тело Насти было точёным, формы таковыми, словно бы Господь, потратив на создание мира целую неделю, явно же создавал Анастасию Григорьевну не меньше месяца, выверяя каждый сантиметр, миллиметр её тела, составляя, словно бы мозаику, то идеальное, что сейчас я наблюдаю.

Её кожа была гладкой, будто бы Настя использует дорогостоящие косметические процедуры или купается в молоке по три раза на день. И я водил по этой коже рукой, медленно, стараясь запомнить свою нимфу такой, первозданной красавицей, и чтобы память была не только фотографическая, но и подушечки моих пальцев помнили каждый изгиб женского тела.

— И нет тебя красивее, — сказал я, начиная целовать Настю в шею.

И она подавалась мне, порой и проявляя неуклюжие попытки перехватить инициативу. А потом…

Какая же скрипучая кровать! Ну и какая же Настя огненная, эмоциональная. Она не просто позволяла себя любить, она любила сама, наслаждаясь процессом. А потом навалилось какое-то наваждение, помрачение рассудка, и я лишь только отрывками помнил, что именно мы делали. Что словно бы сама природа или Господь Бог управлял нами, когда мы от переполнявших эмоций и чувств сходили с ума.

Я не знаю, сколько это длилось. Очнулся я уже тогда, когда мы лежали рядом, разгорячённые, обнажённые, поглаживали тела друг друга и тяжело дышали.

— Это может быть так хорошо! — сказала Настя.

— Если любить, это может быть ещё лучше, — сказал я.

День, два, может быть три я бы вот так лежал, лишь только делая перерывы на обед. Но…

В дверь постучали, и Настя подхватилась, стала судорожно одевать платье, поправлять причёску.

— Если это твоя матушка, то она прекрасно понимает, что здесь должно было произойти, — сказал я.

Настя вдруг остановилась, отвернувшись от меня, а я любовался изяществом её спины. Потом повернулась, и так, что колыхнулась грудь, моментально привлекая к себе внимание.

— А теперь, когда ты заполучил меня, ты всё ещё хочешь венчаться? — спросила она.

— О! Теперь я хочу этого ещё больше, — улыбнулся я, хотя было бы в пору и обидеться.

— И после случившегося ты не сбежишь? — с прищуром, будто бы разоблачала шпиона, спросила Настя.

— Прекрати! Нет, не сбегу. Нам бы только уладить некоторые обстоятельства и жилище найти. И мне, признаться, этим заниматься недосуг. Если бы Алексей это сделал, то хорошо.

Быстрый переход