|
Может быть, твоя матушка найдёт приличный дом на несколько комнат, чтобы мы с тобой и с Андрюшей имели свой угол.
В какой-то момент Настя, всё ещё полуголая, не успевшая натянуть платье выше пояса, прильнула ко мне, вновь будоража сознание и начиная вызывать торнадо, которое могло бы нас унести в неизвестные дали. Она поцеловала, страстно, одновременно нежно, так, словно жалела.
В дверь ещё раз постучали. И нам пришлось одеваться. Быстро, неаккуратно. Но когда всё-таки я открыл засов, на пороге стоял мальчишка, смотрел на меня да хмурил брови.
Ощущение, что он посчитал, что его маму обижают, и сейчас готов был накинуться на меня с кулачками. Вот такой защитник растёт. Но ничего, я надеюсь, что наступит тот момент, когда он назовёт меня своим отцом. И не только потому, что так нужно, а лишь по велению своего сердца и разума своего.
Чёрт возьми! Как это приятно, оказывается, волшебно — жить следующую жизнь во многом иначе, чем прежнюю. Жить не только умом, но ещё и сердцем.
Как же было тяжело уходить. А ведь пришлось. Поужинали, хотя и ужин был таков, что мало чем отличался от богатого, но сухого пайка. Колбаса да хлеб — и это, как оказалось, для нашей семьи было за радость. А кухни в доме никакой не было. И даже печи не было. Лишь только угол от неё, а топилась она в соседней комнате. Там, по словам Насти, иногда они готовили какие-то каши, но редко, и то соседи, мягко сказать, не жаловали семейство.
Судя по всему, Анастасию считали… Неправильно её считали. И она хотела мне вот признаться во всём, с кем была, по принуждению ли, может быть, обманывалась, стараясь своего ребёнка оградить и выйти замуж хоть за кого-нибудь, чтобы была сытая жизнь. И я даже послушал. И, признаться, в прошлой жизни слышал я куда как более изощрённые истории. Вот точно особо в чём каяться Насте не пришлось. Была обманута лишь дважды. Вот, делала акцент на том, что третий раз она обман не переживёт, тем более…
— … потому как сердце моё ещё никогда так не пылало, как нынче к тебе, — последовало признание Анастасии Григорьевны, когда я уже собирался идти в пансион.
Долго простоял у двери, долго целовались, обнимались, признавались друг другу, да так, что жаль — не было никакого диктофона, чтобы записать эти признания, ибо то, что шло от наших сердец, было высокохудожественно, достойно пера великого писателя.
И возвращался я в свою одинокую берлогу с чувством и желанием, чтобы больше здесь уже не оказаться. Если у Алексея не получится, то обязательно завтра займусь тем, что буду искать новый дом. Пускай временно, месяц в нём поживём, потом найдём другой.
А мне нужно находить способы заработка денег. Хотя, если уж так разобраться, то и то, что я выторговал от своей учительской деятельности, — это по нынешним временам немало. За сто рублей мы можем в месяц не просто жить, а даже попробовать сыграть роль элиты этого города. По крайней мере, раз в месяц приёмы могли бы давать. Было бы жилище, желание да и люди, которых хотелось бы видеть.
А пока есть мы. И это куда как важнее всего остального.
Глава 18
19 сентября 1810 года, Ярославль.
Казалось бы, что в пансионе лишь только чуть пахло гарью, но, когда я проснулся, понял, что голова кружится, и что зря я не открыл настежь окно, несмотря на то, что к вечеру поднялся сущий ураган. Состояние было не из лучших и я предполагал, что учебные занятия на сегодня так же будут отменены. Если мне дурно, то и ученикам должно быть. Даже подумывал о том, что нужно начать всех будить, расспрашивать о самочувствии. Однако, видимо, это уже делали надзиратели.
Но не сказать, что я сильно расстроился за отсутствие уроков. На сегодня, на среду, у меня были свои планы. Все знали в Ярославле, что по средам в доходном доме Кольберг играют и именно в этот день ставки наиболее крупные. |