Не успел я еще и озвучить суть своей идеи, как боковым зрением уловил стремительное движение. К нам на всех парах, расталкивая толпу, неслась баронесса Кольберг. Как же мне в этот момент было жаль, что в девятнадцатом веке еще не изобрели портативную видеокамеру! Я бы дорого дал, чтобы запечатлеть тот невероятный спринтерский забег, который сейчас демонстрировала эта на вид разваливающаяся старуха. Когда запахло жареным, старая интриганка развила такую скорость, что дала бы фору молодым рысакам.

— Ваше Высочество, — я слегка понизил голос, делая шаг ближе к принцу и выразительно указывая взглядом на летящую к финишной черте баронессу. — Не думаю, что разговор, который я хочу вам предложить, предназначен для жадных ушей уважаемой госпожи Кольберг. Особенно, если этот разговор касается тайны одного маленького мальчика… трех лет от роду.

Сработало безотказно.

— Вы… вы знаете тайну рождения Андрея Григорьевича? — принц побледнел, в его глазах мелькнул совершенно искренний, неподдельный испуг человека, чья безупречная репутация внезапно оказалась под угрозой.

Он тут же, словно по команде, круто повернулся к подбежавшей ярославской вдове. Весь грозный, по-настоящему королевский вид Георга Ольденбургского прямо и недвусмысленно демонстрировал, что в данный момент он категорически не желает лицезреть госпожу Кольберг в своем обществе. Натолкнувшись на этот ледяной, уничтожающий взгляд небожителя, баронесса опешила, смешно поперхнулась воздухом и резко затормозила, так и не решившись подойти ближе.

Ольденбургский вновь повернулся ко мне. Взгляд его посуровел.

— Не думаю, что у нас с вами много времени, сударь. Поэтому предельно кратко изложите ту просьбу, с которой ко мне подошли. И я очень надеюсь, — он сделал жесткое ударение на последнем слове. — Что эта просьба не будет компрометировать ни вас, как человека, использующего чужие сердечные тайны, ни тем более меня.

— Смею вам возразить, Ваше Высочество, — я смотрел прямо в его холодные глаза, не моргая. — В какой-то степени ваша старая тайна уже стала моей личной заботой. Я официально намерен стать для Андрея Григорьевича отцом. И воспитывать его в дальнейшем как своего собственного, законного сына.

Принц тяжело вздохнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на переминающуюся поодаль Кольберг. Губы его нервно сжались.

— К моему превеликому сожалению, похоже, что тайна рождения маленького Андрея уже давно и не тайна вовсе, раз о ней шепчутся в ярославских кулуарах, — принц выпрямился, пытаясь вернуть себе властные нотки. — Вы хотите укорить меня тем, что было четыре года назад? Поверьте, сударь, моя собственная христианская мораль давно и жестоко сделала это за вас. Я искренне сожалею, что всё вышло именно так. Но я не позволю шантажировать себя всем и каждому.

— А я подошел к вам вовсе не за этим, Ваше Высочество. И уж точно не для того, чтобы униженно требовать с вас те жалкие сто рублей на ежемесячный пенсион для маленького Андрея, — ровно, чеканя каждое слово, произнес я.

Я намеренно назвал именно эту сумму. Сумму, которую принц, по словам Кольберг, терзаемый муками совести, должен был выделять на содержание незаконнорожденного сына, и которую старая карга Кольберг, с чего-то вдруг ставшая «добровольным» посредником между Анастасией и Георгом, благополучно уменьшала, присваивая себе куда как больше.

Глаза принца расширились от изумления. До него, наконец, начало доходить, какую змею он всё это время пригревал возле своей тайны.

— Что вы намерены делать с тайной! — настаивал он на своем.

— Ничего… более того, Анастасия хочет забыть тот свой позор всеми силами. Не будем бередить ей сердце. Ну а сколько вы полагаете на пансион и сколько может дойти до Андрея — это на усмотрение вашей совести.