Генерал так и не понял, что его вежливо послали вслед за всеми пить за моё прошлое и ушёл в довольном расположении духа. Это даже хорошо, что многие иносказания понимаются не всеми. Зато в глазах ААА я заметил туманную поволоку. Тонкие и чувствительные люди понимают, что это такое.

Внезапно в комнату вошла горничная и сказала, что господа генералы просят к себе баронета Туманова.

Я вопросительно посмотрел на ААА, но она непонимающе пожала плечами.

Я вошёл в залу и остановился у дверей. Негоже скромному фельдфебелю сразу переться к генеральскому столу.

— Подойдите сюда, Туманов, — сказал генерал Алексеев, — выпейте с нами за царствие небесное полного вашего тёзки, так вы на него похожи, что просто оторопь берёт.

И генерал подал мне гранёную стопку водки. За упокой солдата всегда пьют водку, и только для причащения к Богу пьют «Кагор» и едят смоченную в вине булку.

Я поднял стопку и сказал:

— За бессмертие души! За бессмертие души полковника Туманова и я уверен, что его душа находится рядом с нами и также пьёт водку за ваше здравие и процветание. Аминь!

И я выпил водку, закусив канапе с селёдкой и сливочным маслом, поданным мне матерью ААА и женой генерала Алексеева.

Все как-то умолкли, пришибленно оглянулись вокруг и тихо выпили из своих стопок. Я отошёл к двери, звонко щёлкнул каблуками ботинок с прибитыми к ним шпорами, а это я умел делать всегда, чётко повернулся и вышел.

Что-то я в мистику ударился, хотя лет через несколько нужно будет проверить место захоронения моего предшественника, зайти в мою старую квартиру, где мы проживали с Марфой Никаноровной, зайти к родственникам Терентьева Христофора Ивановича. Он пожил подольше меня и человек по натуре был писучий, уж он-то оставил свои записки обо всём.

Я вошёл в комнату к молодёжи и все взгляды сразу устремились ко мне: ну что-там? В ответ я поднял большой палец правой руки: всё окей! И все стали веселиться. Играли в буриме. Сочиняли стихи на заданную рифму. Игра шла как-то вяло и не оживилась с моим приходом. Молодёжи нужно было ещё что-то. Общее мнение — господин Туманов, почитайте нам ваши стихи.

— Хорошо, — сказал я, — но только одно стихотворение, мне нужно успеть в казармы до окончания срока увольнения. Восточное, — объявил я.

Я люблю считать моих верблюдов,

По ночам, когда совсем не сплю,

Вот урюк на старом медном блюде,

Я со смаком есть его люблю.

За моей спиной поют барханы,

Мне кальян подаст моя ханум,

Вот в тени сидят седые ханы,

Обсуждая тайны Кара-Кум.

После двух затяжек из кальяна

Мне открылся сладостный Эдем,

Все вокруг покрыто кашей манной,

Я один её никак не съем.

Я по жизни много где полазил,

Нюхал в городах я жизни дым,

Только лучше всех Европ и Азий

Маленький уютный мой кильдым.

Я молил в обед вчера Аллаха,

Чтоб не слал мне гурий по частям,

Будет целой, и на ней рубаха,

За неё я жизнь свою отдам.

Нет в саду моем цветочков,

В нем живёт любимая жена,

Я купил ей сто платочков,

Чтобы быть красивой для меня.

Я люблю считать своих верблюдов,

Словно деньги в пухлом кошельке,

Как фисташки на любимом блюде,

Как красавиц в нашем кишлаке.

Смех и аплодисменты. Я откланялся и вышел в прихожую. Я думал, что меня пойдёт провожать только ААА, но в прихожую высыпала вся молодёжная компания и даже несколько генералов выглянули из залы.

Все с интересом смотрели на то, как я надеваю шинель, портупею с шашкой, но мой кивер держала в руках ААА.