Все утро она пыталась чем-нибудь себя занять.

Убираться в доме, работать в саду, читать, но если ей что-то и удавалось делать, так это нервничать. Она нервничала, потому что думала, что сделала что-то непростительное, потеряла уважение, доверие и любовь дочери, которую только-только начала узнавать.

После ланча они с Джоном отправились на Хардингс-бич. Элис плыла до тех пор, пока не устала до такой степени, что больше ничего не чувствовала. Желудок перестал посылать тревожные сигналы. Она вернулась к шезлонгу, откинула спинку до упора, легла, закрыла глаза и начала медитировать.

Как-то она читала, что медитация может повысить плотность коры головного мозга и понизить ее возрастное разжижение. Лидия уже практиковала медитацию и, когда Элис проявила интерес, научила ее. Помогало это сохранить плотность коры или нет, Элис любила моменты тихой концентрации, медитация успокаивала и наводила порядок в голове. В прямом смысле даровала мир ее мозгу.

Через двадцать минут отдохнувшая, полная сил, разгоряченная Элис вернулась в состояние бодрствования. Она не спеша добрела до океана, но только чтобы окунуться, смыть горячий пот и ощутить солоноватую прохладу. Вернувшись к шезлонгу, она услышала, как женщина, которая загорала на покрывале рядом с ними, восхищается пьесой театра «Мономой». Желудок снова начал сокращаться, к горлу подступила тошнота.

В тот вечер Джон приготовил чизбургеры на гриле, а Элис — салат. Лидия не пришла домой к ужину.

— Я уверен, просто репетиция затянулась, — сказал Джон.

— Она теперь меня ненавидит.

— Это не так.

После ужина Элис выпила больше на два бокала вина, а Джон — на три скотча со льдом. Лидия так и не появилась. После того как Элис забросила в свой неспокойный желудок вечернюю дозу таблеток, они уселись на диван с миской попкорна и коробкой «Милк дадс» и стали смотреть «Короля Лира».

Джон разбудил ее на диване. Телевизор выключен, в доме темно. Должно быть, она заснула до конца фильма. Во всяком случае, не помнила, чем он закончился. Джон проводил ее наверх, в спальню.

Прикрыв рукой рот, с полными слез глазами она стояла возле кровати, все тревоги улетучились из желудка и головы. На подушке лежал дневник Лидии.

— Извините, опоздал, — сказал Том, входя в дом.

— Отлично, все внимание, теперь, когда Том здесь, у нас с Чарли есть для вас новости, — сказала Анна. — Я на пятой неделе беременности! Мы ждем двойняшек!

Объятия, поцелуи и поздравления, следом за ними вопросы и ответы, потом небольшая заминка и снова вопросы и ответы. Так как способность Элис уследить за тем, что говорят сразу несколько человек, становилась все слабее, ее восприимчивость к тому, что не произносилось вслух, понимание языка тела и не оформленных в слова эмоций усиливалась. Пару недель назад она рассказала об этом феномене Лидии, и дочь сказала, что это завидный дар для актера. Лидия призналась, что она сама и другие актеры прилагают невероятные усилия, чтобы уйти от вербального языка и сосредоточиться на том, что делают и чувствуют их коллеги на сцене. Элис не совсем поняла, зачем им это надо, но была признательна Лидии за то, что та рассматривала ее недостаток как завидный дар.

Джон был возбужден и счастлив, но Элис видела, что это только часть того, что он на самом деле испытывал. Анна сказала, что еще рано загадывать, и, возможно, он старался с уважением отнестись к ее предостережению. Но и без предупреждений Анны он, как всякий биолог, был суеверен и не стал бы считать птенцов, которые еще не вылупились. Но Джон не мог дождаться, когда они появятся на свет. Он хотел стать дедушкой.

За счастьем и радостной возбужденностью Чарли Элис видела толстый слой нервозности, который скрывал толстый слой страха. Она думала, что все это видно каждому, но Анна, казалось, ничего не замечала, и другие тоже.