Ее сестра Энн и Лидия, обеим около шестнадцати лет, лежали бок о бок на пляжных полотенцах в красно-бело-синюю полоску. Их загорелые тела в одинаковых бикини нежно-розового цвета блестели на солнце. Они тоже были яркими, сверкающими, завораживающими.

— Готова? — спросил Джон.

— Мне немного страшно.

— Сейчас или никогда.

Она встала, и он закрепил на ее теле ремни безопасности от оранжевого, как мандарин, парашюта. Регулировал ремни и щелкал замками, пока она наконец не почувствовала себя комфортно. Потом взял ее за плечи и толкнул против невидимой силы, которая увлекала ее вверх.

— Готова?

— Да.

Он отпустил ее плечи, и она ворвалась в палитру неба. Ее несли крылья ветра, они были то бледно-голубые, то цвета барвинка, то цвета фуксии, то цвета лаванды. Океан внизу переливался бирюзовым, фиолетовым и аквамариновым.

«Бабочка» Кристины вырвалась на свободу и парила рядом с ней. Это была самая совершенная вещь из всех, что она видела в своей жизни, и она желала ее больше всего на свете. Она потянулась, чтобы ухватить веревку змея, но внезапный порыв ветра развернул ее вокруг своей оси. Она смотрела и не видела ничего, кроме оранжевого, как закат, купола парашюта. И тогда она впервые поняла, что не управляет собственным полетом. Она посмотрела вниз, на землю, на подрагивающие пятнышки, которые были ее самыми близкими людьми. Она не знала, принесет ли ее этот прекрасный живой ветер обратно к семье.

Лидия, свернувшись калачиком, лежала рядом с ней поверх одеяла. Жалюзи были подняты, и комнату наполнял приглушенный дневной свет.

— Я сплю? — спросила Элис.

— Нет, ты проснулась.

— Как долго я спала.

— Теперь уже два дня.

— О нет, прости меня.

— Все нормально, мама. Так хорошо снова услышать твой голос. Как ты думаешь, ты приняла слишком много таблеток?

— Я не помню. Наверное. Я не хотела.

— Я волновалась за тебя.

Элис воспринимала Лидию по частям. Она узнавала ее черты, как человек узнает дом, в котором вырос, родительские голоса, линии на собственных ладонях. Инстинктивно, без каких-либо усилий или оснований. Но странно: ей было трудно воспринимать Лидию как одно целое.

— Ты такая красивая, — сказала Элис. — Я так боюсь, что когда-нибудь тебя не узнаю.

— Я думаю, что, даже если когда-нибудь настанет такой день, ты все равно будешь знать, что я люблю тебя.

— А что, если уже не буду знать, что ты моя дочь и что ты меня любишь?

— Тогда я скажу тебе об этом, и ты мне поверишь.

Элис это понравилось.

«Но буду ли я всегда любить ее? Моя любовь к ней живет в моей голове или в моем сердце?»

Как ученый, она верила в то, что эмоции зарождаются в лимбической доле, а в данный момент этот участок ее мозга был полем боя, из которого никто не может выйти живым. Но как мать, она верила, что на любовь к дочери не может повлиять хаос в ее голове, потому что эта любовь живет в ее сердце.

— Как ты, мам?

— Не очень хорошо. Семестр был тяжелый, без работы в Гарварде, болезнь прогрессирует, а твой папа почти не бывает дома.