— Нет, решила, — внесла я свою лепту в общую сумятицу и повернулась к матери. — Я назову ее в честь твоей мамы.

— Что?! — взвизгнула Хелен. — Ты не можешь назвать ее бабушкой Маквайер. Так детей не называют!

— Да нет, Хелен, — устало сказала я. — Я назову ее Кейт.

— А, поняла, — рассмеялась Хелен. — Но все равно, что это за имя для ребенка? — Затем, к моему ужаеу, она спросила: — Слушай, а где Джеймс? Он тоже приехал?

Она явно была не в курсе.

Я начала плакать.

— Почему она плачет? — потребовала Хелен ответа от мамы.

Мама тупо смотрела на нее. Она не могла ответить, потому что тоже плакала.

Хелен с отвращением смотрела на три поколения ревущих женщин.

— Что с вами происходит? Что я такого сказала? Мам. а ты почему плачешь? — спросила она.

Мы молча смотрели на нее, прижавшись друг к другу. Только что названная Кейт ревела как паровоз.

— Что происходит? — изумленно повторила Хелен.

Но мы продолжали молчать.

— Сейчас пойду вниз и спрошу папу, — пригрозила она, однако тут же закусила язык. — А вдруг он тоже начнет реветь?

Наконец мама обрела голос.

— Не надо, не ходи никуда, — сказала она, протягивая руку к Хелен. — Иди и сядь рядом. Ты ничего плохого не сделала.

— Тогда почему вы все ревете? — спросила Хелен, неохотно присоединяясь к компании плачущих.

— Верно, а ты почему плачешь? — спросила я маму.

Мне не меньше Хелен было любопытно, с чет это мама расплакалась. Разве ее только что бросил муж? Или ей нужно сменить подгузник?

— Потому что я вспомнила бабушку, — всхлипнула мама. — Как жаль, что она не дожила и не увидит свою правнучку. Чудесно, что ты назвала девочку в ее чесгь. Она была бы очень рада. И горда.

Я почувствовала себя виноватой. По крайней мере, моя мама все еще жива. Бабушка умерла год назад, и нам всем очень ее не хватало. Я обняла все еще плачущую маму.

— Ужасно жаль, — задумчиво произнесла Хелен.

— Чего жаль? — спросила я.

— Ну, что бабушку не звали как-нибудь красиво — например, Тэмсин или Изольда, — сказала она.

Не знаю, почему я не убила ее на месте. Странно, но на Хелен невозможно было сердиться.

Затем она обратила свое внимание на меня.

— А ты чего ревешь? — спросила она. — Господи, знаю, наверно, это послеродовая депрессия! В одной газете писали про женщину, у которой была эта штука, так она выбросила ребенка с двадцатого этажа, потом не хотела открывать дверь полиции, а когда дверь взломали, оказалось, что она неделями не выносила мусор, в квартире была жуткая грязь и вонь, а потом она хотела покончить с собой, но ей помешали и посадили на электрический стул, — с восторгом поведала Хелен, которая не очень придерживалась фактов, если можно было рассказать жуткую историю. — Или, может, ее посадили в тюрьму, — неохотно добавила она. — Все равно, что с тобой такое? — жизнерадостно спросила Хелен, возвращаясь к старой теме. — Здорово, что мы не живем на двадцатом этаже, правда, мама? А то бы она размазала ребенка по патио. И Майкл устроил бы нам скандал за то, что развели грязь.

Майкл был престарелым лентяем с дурным характером, который появлялся дважды в неделю, чтобы ухаживать за нашим садом величиной со спичечную коробку. Гнев Майкла был страшен. Так же, впрочем, как и его работа в саду — в тех редких случаях, когда он вообще что-то делал.