— Я? — Девушка удивленно посмотрела на мать. — Я, знаешь, никогда не любила Фритцнера из дома напротив. Я слышала, он вечно сидит в парусной лодке посреди комнаты и читает целыми ночами, а в держателе для бутылок у него бутылка пива.

Скарре выключил почти весь свет в офисе. Осталась гореть только настольная лампа, шестьдесят ватт; в белом круге ее света валялись бумаги. Принтер мягко и ровно гудел, выплевывая последнюю страницу, заполненную его любимым шрифтом — «Palatino». Краем глаза он увидел, как открылась дверь и вошел человек. Он хотел посмотреть, кто это, но из принтера как раз выпал листок. Он наклонился и подхватил его, выпрямился — и в этот момент в поле его зрения попала фигурка, лежащая на белом листе бумаги. Бронзовая птичка на шесте.

— Где? — быстро спросил он.

Сейер сел.

— Дома у Анни. Сёльви разбирала вещи Анни, и эта фигурка лежала среди них, завернутая в газету. Я побывал на могиле. Птица, без сомнения, отломана от памятника Эскилю. — Он взглянул на Скарре. — Но она могла получить ее от кого-нибудь.

— От кого, например?

— Не знаю. Но если взяла ее сама, то есть пошла на могилу и под покровом темноты отколола от могилы фигурку с помощью какого-нибудь инструмента, то это… почти кощунство. Ты не находишь?

— А Анни не была способна на кощунство?

— Не знаю. Я уже ни в чем не уверен.

Скарре повернул абажур лампы так, что на стене появилась идеальная полная луна. Они сидели и смотрели на нее. Повинуясь внезапному импульсу, Скарре поднял птицу на шесте и пронес перед лампой, раскачивая туда-сюда. Силуэт, который возник на фоне «луны», был похож на тень огромной пьяной утки, возвращавшейся домой с пирушки.

— Йенсволь перестал тренировать команду девочек, — сказал Скарре.

— С чего бы это?

— Слухи начали расползаться. Дело об изнасиловании вышло наружу. Девочки отказались к нему ходить.

— Ничего удивительного. Тайное всегда становится явным.

— Фритцнер прав: настали трудные времена для очень многих, и они продлятся до тех пор, пока не найдется виновный. Но ведь это будет уже совсем скоро, ведь ты уже распутал все нити, не так ли?

Сейер покачал головой.

— Все дело во взаимоотношениях Анни и Йонаса. Что-то произошло между ними.

— Может быть, она взяла птицу на память об Эскиле?

— Она могла бы просто зайти к его родителям и попросить у них какую-нибудь игрушку.

— Мог ли он как-то провиниться перед ней?

— Перед ней или перед кем-то другим, к кому она имела отношение. Перед тем, кого она любила.

— Теперь я не понимаю — ты имеешь в виду Хальвора?

— Я имею в виду его сына, Эскиля. Который умер, пока Йонас стоял в ванной и брился.

— Но она же не могла обвинить его в этом?

— Мало того, в обстоятельствах его смерти много неясного.

Скарре присвистнул.

— Никого там не было и никто этого не видел. Нам приходится верить словам Йонаса. — Сейер снова поднял птицу и аккуратно дотронулся до острого клюва. — Как ты думаешь, Якоб? Что на самом деле произошло утром седьмого ноября?

Воспоминания нахлынули на него как наводнение, когда он открыл двойные стеклянные двери и прошел несколько шагов.