— Анни была такой. Можно сказать, упрямой. С кем вы разговаривали? — вдруг спросил он.

— С сотнями людей, — быстро ответил Сейер. — И один из них видел, как она садилась в автомобиль. После долгой дискуссии. Вы фактически последний, кто видел ее в живых, поэтому мы ухватились за вас, логично?

Йонас улыбнулся в ответ заговорщической улыбкой, как будто они играли в увлекательную игру.

— Я не был последним, — живо отреагировал он. — Последним был убийца.

— Мы пока не имеем возможности допросить его, — сказал Сейер с напускной иронией. — И у нас нет никаких оснований полагать, что человек на мотоцикле действительно ждал ее. У нас есть только вы.

— Прошу прощения? Куда вы клоните?

— Что ж, — сказал Сейер и развел руками. — Перейдем непосредственно к делу. Мое положение обязывает меня подозревать людей.

— Вы хотите обвинить меня в даче ложных показаний?

— У меня нет выбора, — жестко отрезал инспектор и резко повернулся. — Я надеюсь, вы не в претензии. Почему она не хотела садиться в машину?

Йонас терял уверенность в себе.

— Ну конечно хотела! — Он взял себя в руки. — Она села в машину, и я отвез ее к Хоргену.

— Не дальше?

— Нет, как я уже говорил, она вышла у магазина. Я подумал, что она, возможно, хочет что-нибудь купить. Я даже не доехал до двери, остановился на дороге и выпустил ее. И после этого, — он поднялся и взял с кухонного стола пачку сигарет, — я ее больше никогда не видел.

Сейер пустился по новому следу.

— Вы потеряли ребенка, Йонас. Вы знаете, каково это. Говорили ли вы об этом с Эдди Холландом?

Некоторое время Хеннинг выглядел обескураженным.

— Нет-нет, он такой замкнутый человек, а я не люблю навязываться. К тому же мне совсем не просто говорить об этом.

— Как давно это произошло?

— Вы говорили с Астрид, не так ли? Почти восемь месяцев назад. Но о таких вещах не забывают, через них невозможно переступить. — Он позволил сигарете выскользнуть из пачки — это был «Мерит» с фильтром. Зажег ее и закурил; движения его рук при этом были женскими. — Люди часто пытаются представить, каково это. — Он посмотрел на Сейера усталым взглядом. — Они делают это с самыми лучшими намерениями. Представляют себе пустую детскую кроватку и думают, что ты часами стоишь и смотришь на нее. Я часто так стоял. Но это только малая часть. Я вставал рано утром и шел в ванную, а там на полке у зеркала стояла его зубная щетка. Из тех, что меняют цвет, когда нагреваются. Уточка на краю ванной. Его тапочки под кроватью. Я поймал себя за тем, что ставлю на стол лишний прибор, когда мы собирались есть. И так день за днем. В машине лежала мягкая игрушка, которую он там забыл. Много месяцев спустя я нашел под диваном соску… — Йонас говорил со сжатыми зубами, как будто поневоле выдавал чужой секрет. — Я убрал ее, чувствуя себя преступником. Было мучительно видеть вокруг его вещи день за днем, было жестоко убирать их. Это преследовало меня каждую секунду, это преследует меня и сейчас. Вы знаете, как долго хлопковая пижама сохраняет запах человека?

Он замолчал, загорелое лицо его стало серым. Сейер тоже молчал. Он внезапно вспомнил деревянные тапочки Элисе, которые всегда стояли перед дверью. Чтобы она быстро могла надеть их, когда понадобится выбросить мусор или спуститься на первый этаж забрать почту. Открывал дверь, брал белые туфли и снова ставил их перед дверью — сейчас он вспомнил об этом с острой болью.

— Мы не так давно были на кладбище, — тихо сказал он.