Фельдфебелю надоели разглагольствования нового командира.

— Я жду ваших приказаний, господин лейтенант, — сказал он бесстрастно.

— Давайте его сюда, — вздохнул Гросс. — На всякий случай, пусть зайдут два солдата.

Ожидая возвращения фельдфебеля, Гросс поправил соскальзывающий вверх с круглого животика ремень, проверил, хорошо ли застегнута кобура пистолета и, придав обрюзгшему лицу внушительный вид, грозно откашлялся. Но тут его взгляд упал на половичок, и он печально, со страхом покачал головой. И хотя окна были плотно прикрыты щитами, за дверями, в коридоре, ходил вооруженный дежурный, а на дворе, у школы, стояли часовые, лейтенанту Эмилю Гроссу вдруг стало жутко в этой теплой комнате, как будто здесь, кроме него, незримо присутствовали тени жертв неоправданной, тупой жестокости.

“Нет, нет, — подумал он, встряхиваясь и стараясь взять себя в руки. — Это слабость, нервы. Я еще не привык к этой роли. Но я привыкну, должен привыкнуть”.

Наконец фельдфебель и два солдата ввели посиневшего, дрожавшего от холода Тараса. Хлопец скинул шапку и, покорный судьбе, с тоскливой, горькой надеждой уставился на лейтенанта.

— Так, мальшик, ты должен рассказать фесь… — начал Гросс, строго поблескивая толстыми стекляшками пенсне. — Понимал — фея! Такой маленький и такой ест польшой сфолош!

— Так чем же я виноват? — жалобно спросил Тарас, и стало слышно, как мелко застучали его разжатые зубы.

— Што? Я все знайт! Молшат!

Возмущенный Гросс ходил по комнате, держась от арестованного на приличном расстоянии. Стекляшки его пенсне метали в хлопца холодные молнии.

— Ну? Рассказываль.

Тарас поспешно переступил с ноги на ногу, смущенно откашлялся.

— Значит, я меняю. Конечно, была у меня простыня. Сменял — и обратно иду домой. Заночевал, как водится, в этом селе, а утром опять себе иду. Бац! Меня арестовывают, и — сюда, а тут вот этот… — Тарас в ужасе округлил глаза, — головорез…

— Вы фсе голофорес! Народ — тикари!

— Насчет дикарей… — глуповато замигал глазами хлопец. — Тут я не понял, господин офицер. Это вы в каком случае говорите?

— Вы фее ест некультурный нарот.

— Ага! Насчет культурности… — поняв мысль гитлеровца, обрадованно закивал головой Тарас. — Это — да! Народ темный у нас, это правильно вы сказали. А что я головорез — это напрасно. Как можно такое говорить? Я мухи зазря не обижу. Сроду так. Смирный.

— Тальше рассказываль.

— Ну, а дальше, привели меня сюда, — тяжело вздохнул Тарас. — Я пропуск показываю, рассказал все как следует. Этот молодой офицер, который здесь был… — хлопец хмыкнул носом и осторожно покосился на фельдфебеля, — отпустить меня собирался — видит, что зазря привели и ни е чем я не виноват… Ну, а тут этот ужасный случай — стрельба! Вот где у меня пуля пролетела. — Он прикоснулся грязным пальцем к уху. — Сомлел было от страху. Да вы сами видели, что он тут наделал.

— Ты биль на одна дорога с этот голофорес?

— Так он сюда шел, а я — туда, — терпеливо объяснил Тарас и пожал плечами. — Я не скрываю, повстречался, видел его.