Звонок полевого телефона не дал ему договорить. Он снял трубку.

— Лейтенант Гросс. Кто? Я вас слушаю, господин майор… Понятно! Понятно… Будет исполнено! Понятно! Немедленно будет исполнено! До свидания, господин майор.

— Господин лейтенант, — торопливо, как только Гросс положил трубку, сказал фельдфебель. — Я думаю, солдат в Ивановку нужно послать сейчас же.

— Отставить Ивановку, — недовольно произнес лейтенант. — Там справятся полицейские.

Фельдфебель изобразил на своем веснушатом лице презрительную гримасу.

— Должен сказать, эти полицейские… о-ч-чень ненадежный народ!

— Я еще раз предупрежу их. Сейчас, фельдфебель, подготовьте людей к несению патрульной службы на линии железной дороги. Майор сообщил, что ночью пройдет особо важный литерный поезд. Кажется, бензин и авиабомбы. Нужно охранять каждый километр Через четыре часа все патрули должны быть на своих местах.

— Слушаюсь, господин лейтенант!

Фельдфебель вышел в коридор и шепнул ожидавшему его Мюллеру с досадой:

— Отставить Ивановку.

— А смалец? — удивился солдат.

— Придется в другой раз.

— Может исчезнуть, господин фельдфебель. Это же скоропортящийся продукт…

— Ну, хорошо, отправитесь завтра, — уже раздраженно сказал Штиллер, — завтра утром. Сейчас не до этого. Ночью идет литерный поезд, и все силы будут брошены на охрану железнодорожного полотна.

И Штиллер, занятый своими мыслями, прошел мимо. Он даже не подозревал сотой доли того, что творилось в этот момент в душе Курта Мюллера.

20. В НОВОЙ РОЛИ

Оксана вышла к полотну железной дороги в том месте, где торчали из снега окруженные низкорослыми деревьями стены разрушенной переездной сторожки. Тут еще летом, перед отходом советских войск, разорвалась сброшенная “Юнкерсом” бомба. Сторож Дмитрий Гудзюк стоял на посту с сигнальным флажком, пропуская поезд-летучку (за ней-то и охотился гитлеровский летчик), и после бомбежки его нашли в кювете истекающего кровью, с оторванной рукой.

Почти все железнодорожники, работавшие на станции Ракитное, успели эвакуироваться. Гитлеровцы пронюхали об оставшемся в селе вылечившемся одноруком стороже и дали ему “повышение”, заставив выполнять обязанности дежурного по станции. Разрушенная сторожка осталась заброшенной, переездом не пользовались — автоколонны проходили другой, очищенной от снега дорогой.

Девушка остановилась у деревца, покрытого пушистым инеем. Нагнувшись, она зачерпнула снег пригоршней и осторожно начала смывать таявшим в руках снегом краску на бровях и щеках. Лицо ее сразу стало свежим и милым.

Было тихо. Яркое зимнее солнце уже клонилось к закату, и под косыми лучами его снег, иней на ветвях искрились бесчисленными кристалликами, вспыхивающими то ослепительно белыми, то голубыми и розовыми огоньками. Жадно вдыхая потеплевший за день воздух, Оксана смотрела на чистые, заснеженные поля, и в ее глазах с приспущенными ресницами, в уголках ее сочных губ появилась счастливая, безмятежная улыбка.

Что вспомнилось ей в эту минуту? Детство? Те новые санки, что подарил ей старший брат, погибший затем в стычке с японцами возле озера Хасан, та горка у ставка, где в такой вот погожий зимний денек с утра до вечера каталась румянощекая сельская детвора? А может быть, другое — студенческие годы, прогулки на лыжах, когда бежишь, отталкиваясь палками, по вздрагивающему, с хрустом оседающему снежному насту, а позади тянется (где им догнать быстроногую Оксану!) цепочка хлопцев и девчат?

Ой, Оксана, не время тебе предаваться счастливым воспоминаниям!.