Наверное, был бы в шоке.

В некоторых вопросах он проявлял крайний консерватизм (она старательно избегала слова «нетерпимость») и, считая это чем-то вроде проявления панкизма, отказывался пить пиво вообще. И, разумеется, не представлял, что она его пьет. Хотя, конечно, она «завязала», с тех пор как познакомилась с ним…

Подоспевшая закуска прервала ее путаные размышления. Уставившись в тарелку с копчеными эссекскими устрицами и тонюсенькими сухариками, она вспомнила, как в прошлый раз Куинн, заметив ее нерешительность, с недоумением спросил:

— Ты не любишь копченых устриц?

Тогда ему было двадцать семь, он был красив и обладал харизмой, успел сколотить собственное состояние и стать светским человеком.

Ей исполнился двадцать один год, красавицей она не была и, пока не поступила на работу к Генри Дервиллу, числилась студенткой исторического отделения без гроша в кармане.

Чувствуя себя неловкой малолеткой, она призналась:

— Не знаю, никогда не пробовала.

— Не хватало куража?

— Нет, денег.

На мгновенье в его зеленых глазах мелькнул холодок, потом он заинтересованно вскинул бровь.

Она была немногословной.

— У отца было больное сердце, и он практически не мог работать. Мы снимали квартиру на первом этаже, и нам едва удавалось оплачивать счета.

— А потом?

— Как большинству студентов, мне приходилось иметь дело больше с печеной фасолью, чем с копчеными устрицами.

Теперь в его глазах появилась усмешка.

— Думаю, ты почувствуешь разницу. Может, попробуешь?

Видя, что он ждет, она неловко призналась:

— Я не умею обращаться с ними.

— Тогда давай покажу. — Куинн положил устрицу на тонкий, смазанный маслом горячий сухарик и отправил ей в рот.

Этот свойский и удивительно эротичный жест вызвал в ней именно то, что должен был вызвать.

Элизабет вздрогнула и заставила мысли вернуться в реальность. Подняв глаза, она увидела, что Куинн изучает ее блестящим, сосредоточенным взглядом.

Он повел темной бровью.

— Повторим? — Он положил толстенькую устрицу на маленький сухарик и протянул ей.

Она не собиралась принимать ее, но, как загипнотизированная, раскрыла рот и увидела на лице Куинна издевательскую усмешку.

Черт его побери! Она еле удержалась, чтобы не плюнуть в это красивое лицо.

— Вкусно? — спросил он, пока она жевала и глотала.

— Не очень, — вяло ответила Элизабет. — Боюсь, у меня изменился вкус.

— Во всем? — деликатно поинтересовался он.

На ее скулах проступил легкий румянец.

Куинн улыбнулся и, просияв от удовольствия, взял вилку и принялся за своих устриц.

Когда они вышли на улицу, Элизабет заметила, что туман еще более сгустился. Небо нависло над морем и прибрежной равниной, как перевернутая перламутровая чаша. Неподвижный воздух был садняще сырым.

Она задрожала от холода и нервного напряжения.

— Нам надо поторопиться, чтобы успеть вернуться.

— Согласен. — Он сел за руль и завел машину.

На окраинах городка Солтмарш земля была жухлой, бесцветной, пронизанной серебристыми нитями каналов.

Побережье не отличалось красотой, но в нем было своеобразное очарование, и в те немногие месяцы, что жила здесь, Элизабет успела полюбить его.

— По-своему завораживающий вид, — как отголосок ее мыслей прозвучали слова Куинна.

— Да, — согласилась она. — Топограф елизаветинских времен Уильям Кемден говорил об этих краях: «Океан тычется в них».