Сначала Миранда ощутила холод, пронизывающий ее до костей, холод, который, как она знала, был предвестником смерти. Затем ее сердце забилось — сперва его удары были редкими и тяжелыми, как у молота, и сотрясали ее грудную клетку. И наконец воздух ворвался в легкие, мгновенно заполнив их после судорожного вдоха.

Она возвратилась.

Миранде казалось, что ее голова вот-вот взорвется, а каждый нерв, словно вытянутый из тела неведомой жестокой силой, был обнажен и лишен всякой защиты. Она замерзла, она страдала, но зато она могла опять слышать — слышать, как ветер завывает в водосточном желобе, как снежная крупа барабанит по железному карнизу за окном.

Она ощутила под собой мягкий матрас и поняла, что лежит в своей кровати, но в памяти не осталось, как ее переносили из гостиной наверх, в спальню. Она знала, что как только откроет глаза, то увидит его.

— Будь ты проклят, — донеслось до нее собственное бормотание.

— Проклинай меня сколько хочешь, но только не закрывайся как можно дольше.

Миранда ощутила, как его руки погладили, а затем заключили в плотное кольцо ее заледенелое лицо, как его теплый рот прижался к ее рту, и, как бы ей ни хотелось противиться, она все равно постепенно сдавалась. Его тело согревало ее тело, забирало на себя терзающий ее холод, принимало ее страдание, и она все охотнее открывалась ему. Для нее его жадные, долгие, настойчивые поцелуи уже стали так же необходимы и вожделенны, как для наркомана его губительное снадобье.

— Это нечестно, — прошептала она, едва затянувшийся поцелуй прервался.

— Ну и пусть. К черту! Мне все равно.

Миранда заставила свои веки подняться. Она думала, что видела его раньше во всех его обликах, изучила все его настроения, все выражения его лица, все маски, которые он надевал, но таким этот человек предстал перед ней впервые.

— Я тебя не впускала, — прошептала.

— Я знаю.

— Ты обещал, что ты не будешь.

Он вновь закрыл ей рот поцелуем, а затем, оторвавшись от ее губ, произнес холодно:

— Неужели ты думаешь, что я не предприму все меры, чтобы спасти тебя, даже если ты в результате еще сильнее возненавидишь меня?

Миранда осознавала, что он очень скоро убедится в отсутствии в ней ненависти к нему, но все-таки поспорить с ним на эту тему ей захотелось. Способность возражать, упрямиться означала, что жизнь возвращается к ней, а окунуться вновь в темноту — такая перспектива уже не казалась заманчивой. Но какие споры могла вести с ним только что воскресшая из мертвых слабая женщина, когда его горячие руки обхватили и обласкали ее тело, укрытое легким, почти невесомым одеялом, а плотское желание, завладевшее им, передавалось и ей.

Восемь лет растворились без следа в черном омуте прошлого, часовые стрелки стремительно открутились назад чуть ли не со световой скоростью и показали время того летнего вечера, когда двое любовников открыли для себя, что их воссоединение есть чудо блаженства, никем до этого не испытываемое. Не мозг, а их тела первыми вспомнили о тех мгновениях близости.

Они уже когда-то познали друг друга, и новая встреча ничего не добавляла к их знанию, а лишь доказывала, что повторение прошлого прекрасно и надо ценить это прошлое.

Где-то за стенами дома безумствовала пурга, взвывал ветер волчьим воем, но Миранде хотелось тишины — слышать тишину, вкушать тишину, как нечто материальное, и она получала ее, как дар, и ей не мешало дыхание желанного мужчины рядом в ее постели.

Помощник шерифа Грег Уилки больше всего был занят тем, как удержать патрульную машину на скользкой улице и не унизить себя срочным вызовом помощи для вытаскивания ее из наметенных сугробов в половину человеческого роста высотой. Машина виляла из стороны в сторону, и пре-мерзкий, высунувшийся откуда-то из-за ограды упругий сук сбил ему боковое зеркальце.