— Насчет буржуйских преимуществ порассуждаешь потом, — одернул меня Марк. — Может быть, ты не расслышала, но я спросил, откуда взялись миллионы.

— Так я же и объясняю. Виктор объявил, что писать не будет. Цены на картины взлетели. Но он был художником и не писать не мог. Поэтому каждый год отправлялся в Европу, писал там одно-два полотна и продавал за наличные коллекционерам, с условием, что те до его смерти не будут демонстрировать картины широкой публике. Поскольку каждый коллекционер пребывал в уверенности, что ему в руки попало последнее творение мастера, за ценой они не стояли. Так и вышло, что за восемь лет у Виктора скопилось несколько миллионов. Чтобы не платить налогов ненавистной Америке, деньги он хранил в сейфе швейцарского банка. О них не знала ни единая душа, за исключением Тимура — того самого друга моего дядюшки, который заложил основы его благосостояния. Полгода назад Тимур перенес депрессию, а потом по совету врача ушел на яхте в длительное плавание и практически не поддерживал связи с остальным миром. Вернувшись, он узнал о смерти Виктора и сразу начал разыскивать Веронику. Это было непросто, потому что ее американские друзья знали только, что она внезапно решила вернуться на родину. В конце концов Тимур каким-то образом вышел на моих родителей, а через них — на меня и Веронику. Он прислал ей ключ от сейфа и письмо, в котором объяснил все насчет картин, денег и швейцарского банка. Вероника полетела в Цюрих, пошла в банк и открыла сейф. Не сумев пересчитать наличность, она закрыла его и побежала звонить мне. Теперь тебе все понятно?

— Не совсем. В чем, собственно, заключается твоя проблема?

— Как — в чем? Согласно предсмертной просьбе Виктора, я — опекун Вероники, ты не забыл? Я едва не сошла с ума, пристраивая те деньги, с которыми она явилась в первый раз, из Америки, — ведь их нужно было вложить не только надежно, но и выгодно, чтобы она могла жить на проценты. Не забывайте: большую часть сознательной жизни она прожила как белый человек и не привыкла сводить концы с концами на зарплату в двести долларов.

— Но благодаря своему могучему интеллекту ты справилась с этой титанической задачей, разве не так? — уточнил Марк, не скрывая сарказма. — Равиль Багаутдинов обещал дивиденды тысячу долларов в месяц, и четыреста у Вероники зарплата. У нас не Америка, и на жизнь этого должно хватить с лихвой. Так почему бы тебе не забыть о миллионах? Пускай лежат себе в сейфе, как лежали, пока в них не возникнет нужда.

— В том-то и дело, что она уже возникла, — буркнула я. — А с чего бы, ты думал, Вероника помчалась в Цюрих чуть ли не в тот же день, когда получила письмо от Тимура?

— Та-ак! — сказал Марк. — С этого места подробнее, пожалуйста. Что твоя подопечная делает с деньгами? Клеит из них бумажные фонарики? Квартиру ты ей купила и обставила, правильно? Машина у нее есть. Детей, напротив, нет. В круизы она пока не ездит. Может, она просаживает баксы в рулетку?

— Если бы! — горько усмехнулась я. — Все гораздо печальнее. У Вероники большое доброе сердце и слабая голова. Когда мы купили у Равиля квартиру, вложили сто тысяч в его агентство недвижимости, приобрели мебель, всякие пылесосы-телевизоры и машину, у нас оставалось двенадцать штук. В долларах, естественно. Я решила, что Вероника уже большая девочка и сочтет для себя обременительным бегать ко мне за каждым центом до первой зарплаты и процентов, поэтому отдала весь остаток ей. Через неделю к моей простушке пристали какие-то сектанты и, тыча ей под нос душеспасительные брошюрки и грязных золотушных младенцев, выманили на богоугодные дела десять штук.