— Я вижу!!!

— Игорь. Игорь. ИГОРЬ!!!

— А? Что?

— Хватить орать! Там мама твоя должна ждать. Я её подлечить обещал, — нет, всё-таки отличный он мужик, вон как сразу собрался и прекратил метаться.

— Да, да. Сейчас. Спасибо тебе за всё, Тимофей, ты настоящий мужик. Я твой должник по жизни…

— Иди уже, должник. Ничего ты мне не должен. Мать позови.

— До свидания, Тимофей. Удачи тебе и всего-всего. Если что, только скажи…

— Иди уже, — пытаюсь вытолкнуть за дверь шумного пациента.

— До свидания, Барсик, ты клёвый кот.

— Мяу, — соглашается со своего гнезда на шкафу мой пушистый друг. И тут же с сомнением тянет: — Мяу?

— Далеко собрался? — хватаю Игоря за шкирку, и помятуя о его боевом прошлом, подсекаю под колени. Падая, ловко изворачивается и, едва коснувшись пола руками, оказывается на ногах.

— Тимофей, что происходит?

— Мяу, мяу-у-у, фр-р, мя-фр… — котяра, спрыгнув со своего насеста, буром попёр на бывшего спецназера.

— Э, Тима, брат, а чего это Барсик? — Игорёк в замешательстве отступает к стене.

— По фене ругается.

— Кот? По фене?

— Да я сам в шоке…

— Мяу! — это уже мне.

— Короче, обиделся он на тебя.

— За что?

— За то, что за лохов нас держишь.

— Я?

— Мяу!

— Вот видишь?

— Да чего вы завелись-то? — довольно активно двигается вдоль стены.

— Барсик, хватит. Нет у нас времени на игры, — останавливаю рыжего буяна. — Игорёша, ты очень круто сыграл. Но прокололся на хорошем отношении к нашему пушистику.

— Мяу?

— Ну конечно. Сам подумай. Иначе, зачем ему было с тобой прощаться.

— Мяу… — махнув хвостом в сторону прибалдевшего мужчины, Барсик вернулся на шкаф.

— Хм… Игорёк, твоя жизнь только что стала на пятьдесят процентов проще и легче.

— Почему?

— Некоторые коты весьма мстительны и очень при этом изобретательны. Так что радуйся, Барсик тебя простил.

— Мяу-у-у…

— Поправочка, почти простил. Но жить уже можно.

— Да объясните, что происходит!

— Ты не знал, как зовут этого прекрасного котика…

— Мяу, — промолчать на такое заявление было нельзя.

— …в то время когда твой отец был тут. Это провал, Штирлиц!

— И что?

— А то, что гад ты. Ты чего целоваться лезешь?

— А чтоб тебе жизнь малиной не казалась, — и ржёт, сволочь. — Будешь знать, как мне память стирать.

— Я бы на твоём месте не радовался так, — зловеще так шиплю. — Ты ведь уснул, но почему-то ничего не забыл. Точнее, ничего из сегодняшнего. Теперь вопрос, а что ты забыл? И главное сколько: месяц, год, два, а может имена друзей или науку свою военную? А?

Обалдевшая и ошарашенная физиономия этого недоделанного жулика была как бальзамам на мою мстительную душу. Так ему и надо, пусть помучается. А то взял моду. Но что делать-то с ним? Амулет — это не шутки. Я, пожалуй, и мог облажаться, но не он. Ну не ломать же волю потоком силы. У меня её теперь много, вот только на выходе дурачок получится.