— Пожалуйста, Люси, не надо на меня так смотреть, — сказал он. — Ничего у тебя не выйдет.

— Пошел ты, — буркнула я, смутившись, надулась и замолчала.

— Ты как Русалочка из сказки Андерсена, — вдруг сменил тему Дэниэл.

— Правда? — порозовела от удовольствия я. Такой разговор нравился мне куда больше. И волосы у меня, если уж на то пошло, длинные, вьющиеся и шелковистые.

— Она терпела страшные муки, ходя по ножам, в обмен на право жить на суше. Ты заключила такую же сделку — за свободу заплатила муками совести.

А о моих волосах даже не вспомнил…

— Ты хороший человек, Люси, ты ничего плохого не сделала, и ты имеешь право быть счастливой, — втолковывал мне он. — Подумай об этом, а больше я ни о чем не прошу.

И я начала думать. И думала, думала, думала… Я курила сигарету и думала. Пила джин с тоником и думала. Думала, пока Дэниэл ходил к стойке за второй порцией для меня. Потом наконец заговорила:

— Я подумала. Может, ты и прав, и пора сдвинуться с мертвой точки.

По правде сказать, мне, наверно, уже надоело чахнуть от тоски. Надоело жалеть себя. Я могла бы продолжать в том же духе еще долго — возможно, несколько лет, — если б Дэниэл не вытащил меня из этого болота.

— Отлично, Люси, — обрадовался он. — И, уж если я сегодня весь вечер говорю тебе гадости, вот еще одна. Подумай, не стоит ли тебе повидаться с мамой?

— Да кто ты такой? — взорвалась я. — Моя больная совесть?

— И, поскольку ты на меня уже разозлилась, — усмехнулся он, — добавлю: пожалуй, хватит тебе сносить оскорбления от своего папочки. Прекрати себя казнить. Ты заплатила долги обществу, и твое заключение подошло к концу.

— Позволь мне об этом судить, — сердито отрезала я. Надо же, прекрати себя казнить! Его-то явно воспитывали не убежденные католики. Для меня просто жизнь не в жизнь без постоянного самобичевания.

Хотя, если уж на то пошло, может, судить себя не так строго совсем неплохо. Даже приятно. И, пока я терзалась сомнениями, Дэниэл сказал то, что полностью изменило ход моих мыслей. Он сказал:

— Знаешь, Люси, если тебя настолько мучит совесть, ты можешь вернуться к отцу. В любое время.

Его предложение ужаснуло меня. Никогда, никогда в жизни! И только тут до меня дошло, о чем говорил Дэниэл. Я выбрала свободу, потому что хотела именно этого. И, следовательно, уже могла бы ею воспользоваться.

Я смотрела на него, постепенно прозревая.

— А знаешь, — слабо пробормотала я, — ты прав. Жизнь — для того, чтобы жить.

— Боже, Люси, — поморщился он. — Только не надо штампов! Нельзя вечно бояться, — продолжал он, пользуясь моим молчанием. — Ты не можешь прятаться от своих чувств. — И, сделав проникновенную паузу, прибавил: — Люси, хватит прятаться от мужчин.

Это уже слишком, подумала я. Он хочет, чтобы я побежала, а я еще хожу с трудом.

— Мужчин?! — заволновалась я. — Ты предлагаешь мне завести друга после всех ужасов, что я пережила!

— Господи, Люси, подожди, — усмехнулся Дэниэл, беря меня за плечо, как будто я уже была готова бежать на улицу и предлагать себя первому встречному. — Никакой срочности нет.

— Но, Дэниэл, — заныла я, — я совершенно не разбираюсь в мужчинах. Уж ты-то знаешь, насколько я безнадежна… Поверить не могу, что ты считаешь, будто я готова завести парня, — удивилась я.