Оказавшись в камере предварительного заключения, я вздыхаю с несказанным облегчением. Грязно, холодно, воняет потом и мочой, но из двух зол выбирают меньшее. Радует и то, что с нас, наконец-то, сняли наручники. Обнявшись, мы с Маринкой устраиваемся на деревянной шконке у покрытой плесенью стены и греем друг друга теплом своих тел. Повезло, что кроме нас, в обезьяннике никого нет и не приходится отбиваться от обещанных бомжей.

Немного отойдя от шока, Маринка принимается барабанить в дверь, требуя телефонный звонок. Я безучастно наблюдаю за ее бесплодными попытками добиться хоть какой-то справедливости. Ею тут и не пахнет. К тому же ни Грызловой, ни мне звонить особо некому. Моя мама грохнулась бы в обморок, если бы я огорошила ее посреди ночи звонком с просьбой срочно организовать мне адвоката. В семье Маринки похожая ситуация. Отец пьет, мать в одиночку тянет двух младших сестер. Лишних денег и связей само собой нет.

— Нам даже права не зачитали! — возмущается подруга, забираясь с ногами на койку.

— Ты фильмов, что ли, насмотрелась, Марин? — охрипшим голосом отзываюсь я.

Последствия невесёлого приключения не заставили себя долго ждать. Нос заложен, горло дерет, лицо и лоб горят. Как пить дать, простой простудой не отделаюсь. Хотя, о чем я думаю? Если в ближайшие час — два нас не отпустят, плакала моя работа, а если влепят статью за наркоту, могу загреметь лет на десять. Прощай диплом, мечты о карьере и самостоятельной жизни. Привет, небо в клеточку и суровая тюремная жизнь.

Утрирую, конечно. Не думаю, что дойдет до реального срока. Работу новую можно найти, не хотелось бы, но не конец света. А вот если дело с задержанием не замять, то меня наверняка из универа попрут. Это будет полный абзац. Столько усилий и из-за одной глупости (даже не моей) все просрать.

— Мы же должны знать, в чем нас обвиняют? — хлюпая соплями, сипит Грызлова. — Показания какие-то взять и, вообще… — она прерывается, потому что в этом момент скрежещет металлическая решетка и в обезьянник запускают наших помятых «рыцарей». Дверь снова закрывается, оставляя нашу неудачливую четверку внутри.

— Вот уроды! — взбешенно бросает Марик, усаживаясь рядом с нами и обнимая дрожащую Маринку. Я впервые вижу его таким злым. — Ты как, зай?

— Как я? — яростно шипит она. — Нас чуть по кругу не пустили, а ты спрашиваешь, как я?

— А ко мне какие претензии? Это, вообще, не мои друзья.

— Что же ты тогда от кокса не отказался?

— А ты? — переводит стрелки Марат.

Черт, это так по-мужски. Слов нет.

Пересаживаюсь на шконку у другой стены, боясь попасть под горячую руку. Парочка продолжает выяснять отношения на повышенных тонах, а Влад молча подходит ко мне и второй раз за эту ночь снимает с себя толстовку и протягивает мне.

— Спасибо, — благодарно улыбнувшись, натягиваю одежду на продрогшее тело. Подсмотрев за другом, у Марика наконец хватает ума повторить его широкий жест.

Поджав к груди колени, натягивая на них край толстовки и обхватываю себя руками. Жутко хочется плакать, но слез, как назло, нет. Видимо, все до единой выплакала на лавке у подъезда, ожидая пришествия белобрысого пиздобола.

— Ну и сколько нам тут куковать? — одевшись, Марина снова начинает нагнетать. Но я с ней в этом вопросе солидарна. — Вам что-то предъявили?

— Бабла нам вагон объявили, — огрызается Марик.