Но что это, почему он идет и даже как будто не собирается останавливаться. Миновал ее… Он что, не узнал?! Она же ненакрашенная… Уходит?!

Мила, не рискуя обернуться, как могла, замедляла шаг, все еще надеясь, и вдруг услышала за плечом тихий, но тот самый, такой замечательный голос:

– Любите цветы?

Она, встав столбом и чинно глядя вперед, молча кивнула. Она слышала, как тихо шуршит под его шагами песок, и почувствовала, что он близко, за спиной, пусть и на некотором расстоянии, но на Милу полыхнуло ужасным жаром. Она не смела обернуться, боясь, что показалось, что не он, а просто похож.

И все-таки решилась, обернулась, увидела – и задохнулась от радости.

Да-да, эти прекрасные, ужасно светлые глаза, чуть навыкате, уголками вниз, замечательно длинный нос, уши как у музыканта! Но почему он смотрит так, будто только сейчас понял, кто перед ним?!

– О… это ты?!

– Я!

– Вот это удача…

Он уже пришел в себя, улыбался, притянул к себе, погладил по щеке. Мила прильнула, закинула руки ему на шею, прижалась, заговорила быстро-пребыстро, боясь, что не дослушает:

– Миленький, дорогой, прости, прости, это все я виновата…

– Еще как виновата, – эхом отозвался он, – а знаешь, тебе без краски куда лучше.

Она чуть не плакала от счастья – как же! Разглядел! Сквозь всю шелуху и дрянь, которой она себя окружала, как броней, увидел ее такой, какая есть. А ведь она хорошая, верная, очень верная девушка.

– Не надо ничего говорить, – то ли приказал, то ли попросил он. Обнимая, свободной рукой провел по ее затылку, безошибочно нащупал шпильки, ловко выдернул – тяжелые косы, с таким трудом уложенные, рассыпались до пояса. Краснея от стыда, Мила продолжала шептать, что виновата и совсем она не такая, а он уже тянул к скамейке, в тень под дуб. Приказал:

– Сядь.

Она повиновалась. Он отошел на несколько шагов – Мила подалась вперед, страшась, что он сейчас уйдет, но он лишь постоял несколько минут, то ли примеряясь, то ли любуясь. Потом, снова приблизившись, вдруг опустился на колени, приподнял подол, ледяными губами припал к колену.

Бедная Мила уже не то что едва соображала, она и дышала с трудом, ей и в голову не пришло противиться, и руки полезли вверх по ноге, отщелкивая застежки, стаскивая чулок. И, услышав приказ: «Платье долой», – она послушно принялась расстегиваться.

Он толкнул ее, опрокинув на спину. Она, по-прежнему зажмурившись, не могла видеть, как он, растянув снятый чулок, несколько раз крутанул его, сворачивая в жгут. И вот уже зазвенела над едва зажившей шеей тонкая нейлоновая удавка.

Грянула матерная ругань, Мила, взвизгнув, вновь влезала в платье и не сразу увидела, что на дорожке, почти под самыми ногами, в клубах пыли, идет свирепый бой. И вот уже ее герой повержен, и грязный, сквернословящий враг уперся ему коленом меж лопаток, возит лицом по земле. Мила слетела с лавки, схватила первый попавшийся дрын потолще – и треснула наугад. Негодяй обмяк, а герой, отхаркиваясь, потирая пострадавшее горло, восставал уже из праха. Она бросилась к нему…

Но не судьба. Лязгнули, как затвор, три слова:

– Руки вверх. Пристрелю.

Руки подчинились, точно всю жизнь тренировались в слаженности.

Мила, присмотревшись, обомлела: пистолет-то держала та самая милая, все понимающая Катерина Сергеевна! «Это что же… обманула?!»

Вероломная ментовка продолжала командовать:

– Отойти к лавке. Сесть. Руки не опускать.

Но, когда она, мерзавка, лишь на секунду отвлеклась на лежащего, Мила прыгнула, ухватилась за дуло, визжа и отвлекая внимание. А герой, легко перемахнув через скамейку, пустился напрямик по зарослям.