– Игрушка, – подтвердила Оля, с трудом передохнув, – только зачем же так? Красивая и как живая, образ же человеческий.

Последнее слово она произнесла так, что Колька понял – готово дело, сейчас дождь начнется. Сурово призвал к порядку:

– Оставь детство. Это не живой человек, всего-навсего кукла. Глупые дети игрушкам головы отрывают, выкручивают руки-ноги. Что ж теперь, по любому пупсу рыдать?

– Оно дело – просто ломать. Так не выкалывают же глаза, не бьют, не колют, да еще где.

Все, беда на подходе. Колька уже слышал в ее голосе слезливые нотки.

– Так, закрыли тему. – И, отобрав у нее злосчастную пленку, повесил обратно в шкаф. После чего, обняв, повел прочь из лаборатории домой. Какие уж тут купания?

Ему и самому стало не по себе от этой дурацкой картинки. В войну насмотрелись потерянных игрушек, но – и Колька это отлично помнил – все к ним относились как к детям. Нежно то есть. Одна потеряла – вторая подобрала, вымыла, косичек наплела, обшила.

«И кукла-то какая красивая, видно, что дорогая. У кого рука поднялась?»

…Проводив любимую плаксу домой, Колька понял, что надо заглянуть в фабричную общагу.

В комнате, где обитали Пельмень и Анчутка, вполне ожидаемо оказался домосед Андрюха, паяющий у окна очередную штукенцию. Не отрываясь от раскаленного жала, придавая шву одному ему видимое совершенство, поприветствовал:

– А, Никол?

– Здорово. – Колька пожал выдвинутый локоть.

– Как вообще жизнь-то? Рассказывай, – пригласил Пельмень и уточнил: – Там, под койкой, имеется.

Колька извлек банку, в которой плескалось на несколько стаканов «Жигулевское», и достал две плотвички. Выслушав историю про первую волнительную пробу их общего с Ольгой творения, Андрюха вынес из нее то, что было интересно ему:

– Годный сушильный шкафчик получился.

Колька сначала не понял, о чем речь, потом признал:

– Ну так неплохой.

Отхлебнув бодрящего напитка, Андрюха продолжил паять. Еще с четверть часа прошло, Колька, подумав, принял еще стаканчик. Хорошее пиво, прохладное, свежее.

– Судоргины приперлись.

– Насчет Альки я знаю, – поведал Пельмень, – он и сам приходил вчера в кадры.

– Устраиваться? Зачем ему, он разве не учится?

– Учится он заочно, так что обязательно где-то надо трудиться, иначе попрут, – объяснил Андрюха, – сказал, что если в другом каком-то месте не оформят, то к нам. И подвалил, точь-в-точь как в детстве, возьмите, мол, в компанию.

– Да ладно, в общагу?

– В точности.

– Что-то дядя Боря скажет.

Пельмень, бережно установив паяльник на стойку, с наслаждением распрямился, потянулся:

– Ничего не скажет, Никол. Нету его уж.

Колька поперхнулся:

– Умер? Вот ведь, молодой ведь, мордастый, здоровый. Я и не думал…

– И он не думал. Отъехал он на курорт.

– То есть прямо на курорт?

Пельмень заверил, что именно так.

– Вот оно что. Тот еще жучара был, дай ему бог славной перековки.

Теперь неудивительно, что из Альки разные умные термины сыплются, было время наслушаться-нахвататься.

Дядя Боря Судоргин был снабженец до последней жилочки, еще во время войны развернулся, надо понимать, продолжил и после. На перепродаже продуктов, например, наживал по-жирному.

– Помнишь, Алька спал и видел, как бы ему напакостить, экспроприировать награбленное? Небось теперь раскаивается.

Андрюха пожал плечами:

– Кто его знает? Он же такой, себе на уме.