Тишина эта терялась в том месте, где церковные ворота упираются в перегруженную автомобилями улицу. Здесь легко можно было представить себе, как газеты кричат о расколе в церкви и с каким злорадством потирают руки сектанты: «Вот они, православные, полюбуйтесь!».

В Москве тем временем были куплены авиабилеты до Николаевска: обычные билеты, с именами-фамилиями, но без указания сана и монашества (за скобками).

Часть вторая

Ein Schatten bin ich ferne finsteren Docrfen.

Gottes Schweigen

Trank ich aus dem Brunnen des Hains.

Глава 21. Прекрасный юноша

Я часто вспоминаю свое детство, но при этом никогда не стала бы искать обратной дороги. Ребенком я не была счастлива — все потому, что власть взрослых над детьми безгранична и мои родители, как любые другие, плели цепь ошибок, называемую «воспитанием». Так я думала прежде, и кое-что от тех мыслей уцелело до нынешних дней, когда из дочери я превратилась в мать — пришла пора для моих собственных ошибок. Увы и ура, я давно не ребенок, и все же только в детстве меня накрывало беспричинное счастье.

Невозможно вызвать у себя подобное чувство, будучи запертой в нынешнем, взрослом состоянии. Недетям остается тяжелая эйфория пьянства, остро-быстрое наслаждение физической любви, слабый аромат успеха… Жалкие эрзацы солнечного детского счастья, сломить которое не под силу всем страхам мира. Впрочем, ломать мы хорошо умеем сами, так и перекапываем хрустальные сады детства в огороды с теплицами, где царствует скучная логика взрослых. Все же я люблю эту логику сильнее зависимости ребенка от взрослого.

Юность — время еще более тяжелое, и любой человек, в самом деле бывший молодым (и не впавший в склероз непосредственно после этого), распишется: юные годы отведены исключительно для того, чтобы мы успели набить себе как можно больше шишек. Период накопления страданий — вот как все это должно именоваться.

Моя собственная юность… Меньше всего я хочу вернуться в те дни.

Я не пытаюсь выставить запоздалых счетов, но все же родители никогда не пытались растолковать нам с сестрой превратности человеческой природы. Считалось, что мы с Сашенькой сами должны догадываться обо всех жизненных тонкостях; и хотя многие ответы запросто отыскивались в книгах, умишка не хватало спроецировать романные коллизии на реальные обстоятельства. Нас обеих выпнули в жизнь абсолютно неготовыми к процессу, к тому, что все будет взаправду и всерьез — без репетиций и распевок…

И если ко мне однажды явится дьявол с предложением а-ля Фауст, я тут же выставлю его за дверь.

…День был не самым холодным, и я курила прямо на улице, попеременно с табаком вдыхая зимний воздух. Надо мной высилась равнодушная стела Дома печати: там, в запутанных коридорах-внутренностях, носилась злобная Вера с моей несчастной заметкой в руках.

Терять работу на другой день после того, как ее нашла, — кому, спрашивается, нужен был этот публицистический подвиг? Тем более я не столько настаивала на религиозных предпочтениях, сколько пыталась приятно удивить Веру своими познаниями. Что ж, я своего добилась — удивленная Афанасьева сделает все возможное, лишь бы меня вышвырнули из редакции, как помойную кошку. Я вспомнила лицо Веры — оно сочилось злостью — и щелчком отбросила в сторону окурок.

Обратно, как бумеранг, прилетел громкий вопль:

— Дорогая, зачем?

Мужская красота — явление условное. Сладкие личики мне никогда не нравились, а если гражданин похож на убийцу (таких обычно называют «мужественными»), то нравится он мне и того меньше. Подстреленный тлеющим окурком человек ловко прыгал на одной ноге и стряхивал таким способом пепел с брючины; я сразу заметила, что он не был ни смазлив, ни брутален.