Блеск в ее глазах стал таинственным.

— Бахаа на! Будь что будет.

Она приподнялась на локтях и заглянула в лицо Григори. Красив. Как красив!

— В моей стране меня зовут «железной бабочкой» и не замечают, что бабочка проржавела. Я не могу без тебя. Начни я сейчас задумываться, как совместить твой закрытый режим и мое чувство, я сойду с ума, Григ. Но я что-нибудь придумаю! Ты же ездишь по миру. Слава Господу, это твоя работа. Я буду прилетать туда, где будешь ты.

— Отследят.

— Нет таких следящих, которых нельзя было бы перекупить. Я приеду к тебе в Москву. Я никогда не видела настоящую зиму. Несколько раз в Вашингтоне и в Токио я видела снег, и все. А у вас, говорят, роскошные меха…

— Ты не чувствуешь разницы. Здесь ты хозяйка. Но там хозяин не я. В Москве ты будешь слишком высокой гостьей. У нас иное государство. Если все, что произошло, станет известно в Москве, я скорее всего лишусь должности. И еще много чего лишусь. Тебе этого не понять. Меня выгонят из партии, и я умру нищим стариком.

— Умереть нищим я тебе не дам. Ты даже не знаешь, насколько я не дам тебе умереть нищим! Ты даже себе представить не можешь! Я подарю тебе самолет. Он будет ждать тебя где-нибудь поблизости в Европе. Стоит тебе только оказаться вне твоей страны, он будет привозить тебя ко мне…

— Ты фантазерка. Даже не думал, что ты такая фантазерка.

— Как смешно. Дожить до пятидесяти четырех лет (она впервые не задумываясь назвала свой возраст), чтобы испытать такое… Нет, не думай, у меня было много мужчин. Даже слишком много… Но… В юности я любила одного. Я словно дошла с ним до какой-то черты и остановилась. И всю жизнь простояла на этой черте, ожидая, кто же сможет повести меня дальше. И никто не мог. Ни с кем ничего подобного я не ощущала… И только сегодня… Ничего, что я тебе это говорю?

Вытирая ее слезу, он думал о странности жизни. Скажи ему кто-то утром, что ночью в самой роскошной постели самого роскошного дворца он будет вытирать слезы женщине, которую официальная советская пропаганда не представляет иначе как азиатскую диктаторшу, наживающуюся на несчастьях своего народа, он бы решил, что все вокруг сошли с ума.

— Почему ты отворачиваешься? Я ужасна?!

— Ты ослепительна. Но… Я не могу смотреть на свечи. Прости.

— Я задую свечи!

Босая, она выскочила из постели, даже не подумав позвать прислугу, как сделала бы еще сегодня утром. Быстро, быстро, еще быстрее, боясь, что исчезнет волшебное ощущение, она задувала одну задругой большие свечи на бюро и туалетном столике, и длинной старинной тушительницей дотягивалась до свечей в подвесном канделябре.

— Я родился во время лесного пожара. Маму вывозили на самолете, в небе она начала рожать и между схватками в иллюминаторах видела горящий лес. Может, поэтому я не могу спокойно смотреть на огонь…

Он вытирал слезы плачущей женщине и не хотел думать о ней как о диктаторше. Словно чувствовал всю степень ее несчастья, в котором она никогда ни за что не признается и себе самой. И, успокаивая, качал ее, прижав к груди, как маленького плачущего ребенка с большой черной жемчужиной вместо погремушки.

7

Школа экстремального вождения

(Женька, сегодня)

Тормозить на узкой дороге, ведущей к шоссе, я не стала. Тут же какая-нибудь елка превратилась бы в сотрудника соответствующего ведомства. Зато, выбравшись на большую дорогу и влившись в общий поток, решила, что пора в подходящем месте остановиться и подумать. Место все не попадалось. Приходилось ехать дальше, бегло соображая на ходу.

Попробуем представить себе, что все случившееся не паранойя.