— Вот сволочь! Глаз, что ли, нет, — вслух выругалась я, как всегда, с запозданием вспоминая рекомендацию психологини, что злиться на подрезающих тебя на дороге водителей себе дороже, «переход из состояния парения в состояние мандража» обязательно выйдет боком.

«Если у человека настолько минимизирована уверенность в себе, что он может утверждать ее столь абсурдным способом, нарушая правила на дороге, такого человека остается только пожалеть — жизнь слишком многое ему недодала. Его надо пропустить и мысленно пожелать ему реализовать свое „я“ более полноценно», — внушала психологиня.

Но, несмотря на все правильные рекомендации, жалеть дорожных козлов получалось не всегда. Обычно я успевала обозвать их козлами, прежде чем, вспомнив совет, начинать жалеть и добра им желать. Но козлизм этого «Гелентвагена» превосходил все мыслимые границы. Этого в детстве обидели так, что, видя, что уйти вправо мне просто некуда, он элементарно вжимал меня в большегрузник.

Заметивший мои метания ТIR чуть замедлил ход и впустил меня между своими собратьями, где Ленкина «Волга» смотрелась зернышком среди петушиных клювов. Но клевать ее, похоже, собирались не болыпегрузники, а напиравший «Гелентваген». Едва я ушла вправо, как и он сделал резкий бросок вправо — пропустивший меня трейлер еле успел затормозить. Визг тормозов и звуки глухих ударов сказали, что сзади на полном ходу в него уже кто-то влетел. Но поджимающий «Гелентваген» и не думал останавливаться. Теперь он теснил меня уже на обочину, которая в этом месте отнюдь не напоминала равнину. Скорее обрывчик.

Э-э, похоже, не в наглости здесь дело. И не водителя «Гелентвагена», жизнью обиженного, пора жалеть, а свою жизнь спасать. Вчерашний бред продолжался. «Гелентваген» явно взялся меня смять, да так, чтобы последствия аварии были детальны. Где-то я этот гроб на колесиках видела…

Дождавшись появления чуть более пологой обочины, я резко дернула вправо, стараясь не дать «Гелентвагену» втиснуться между мной и идущим в правом ряду грузовиком, иначе мои кульбиты на обочине были бы обречены. В прошлом году, снимая репортаж о школе экстремального вождения, я проездила полтора часа с тамошним инструктором. И выползла из своего «Москвичка» хоть выжимай, промокло все — от белья до куртки, хоть и была зима, а печка у меня в очередной раз не работала. Инструктор, приятный дядечка с неподходящим к его чеховской бородке именем Петрович, в ответ на мое бахвальство, что, мол, уже пятнадцать лет за рулем и еще, тьфу-тьфу-тьфу, Бог миловал, улыбнулся.

— Бог, он может миловать и пятнадцать лет, и сто пятнадцать. А на сто шестнадцатом году выпадет тот единственный экстремальный случай, когда, кроме вас самой, никто не сможет вас спасти, даже Господь Бог. И тогда понадобится то, чему мы здесь учим, — мило произнес Петрович и посоветовал пройти полный курс.

Лишних трехсот долларов тогда, естественно, не нашлось, как не нашлось и времени. А сто шестнадцатый год, вот он, тут как тут. Ой, мамочки родные!

В следующую секунду мне показалось, что сознание мое разделилось. И, взлетев над автострадой, я откуда-то сверху стала наблюдать за собой, той, что осталась за рулем «Волги». Эдакая замедленная панорама с верхней точки в сочетании с резким монтажом крупных планов.

Женька в машине спасает свою жизнь. Я (а кто это «я», и что есть «я»?) смотрю сверху, отмечая удачные мизансцены и световые неточности — здесь пересвечено изображение, глаз не видно, а дальше, напротив, полный провал — и все смикшировано…

Углядев крохотный просвет между грузовиками, я, которая осталась за рулем, резко виляю влево.