— Еще тогда, в 1996-м?

— Нет, конечно. Тогда все было в лучшем виде. И люди были другие, и обычаи, и нравы. Да что там нравы — эпоха была другая.

— Но сошел-то он с ума именно тогда?

— Ни с чего он не сходил, прости, не договорила и ввела в заблуждение. Это мне — глупой малообразованной стареющей женщине показалось, что у мужа появились какие-то бредовые идеи. Это я, можно сказать, повредилась рассудком, а вернее — мне его просто не хватило, чтобы понять — все рассчитано с филигранной точностью. И все будет.

— Что будет?

Она обнимает меня за плечи, и я понимаю этот жест как предложение замолчать.

— Знаешь что, пойдем, поднимемся в библиотеку, я покажу тебе последние публикации, и пригласим по дороге нашего пресс-секретаря, мало ли — у тебя возникнут вопросы.

Я не возражаю. Я понимаю — у Лизы есть план, и она неукоснительно его исполняет. В лифте у нее рождается еще одно решение — случайно или это часть задуманного плана, я не понимаю, потому просто следую Лизаветиным — как бы случайным — идеям.

— Кстати, ты же не видела и кабинет Леонида и нашего Малевича.

— Малевича? Ну, не в кабинете Леонида — уж точно.

— Заскочим на минутку — там действительно сумасшедший дизайн. И ему наверняка будет приятно, что ты побывала в гостях. Пусть и в его отсутствие.

Переступив порог кабинета, я первым делом упираюсь взглядом в Малевича. Огромное полотно на белой, шероховатой стене. Под ним — вытянутый, волнообразный рабочий стол, размером с маленькое летное поле: зеленоватое муранское стекло в паутине серебристого металла. Странно и страшно. Хрупкий на вид, к тому же безобразно — по мне — искореженный металл удерживает на весу холодную плоскость массивного стола, заставленную всевозможной техникой, заваленную книгами, альбомами, журналами и газетами. Красное кресло со стеганой спинкой. Похоже, ему виделся трон. Разумеется, на колесиках, иначе взлетную полосу стола не объехать. Однако ж главный фокус, не в этом. Высокой спинкой кресло-трон развернуто к двери, и, стало быть, входящих Леонид встречал именно так, спиной.

— Он хотел постоянно видеть картину, — Лизавета дает пояснения голосом опытного экскурсовода. Ровно. Уважительно. Но без восторженных придыханий.

Ах, вот оно что! Мило. Особенно если учесть, что прежде Лемех ни черта не смыслил в живописи, и долго искренне хохотал, впервые увидев репродукцию какого-то из квадратов. Почему-то я помню это хорошо. И Лизавета, видимо, помнит. Потому и привела меня в кабинет.

— Миллион долларов? За это?!!! Я нарисую лучше. И дешевле, клянусь! Теперь, оказывается, он не мог ни на минуту оторваться от полотна. Что ж! Люди меняются.

— Но когда человек входил? — меня по-прежнему занимает проблема общения с человечеством в присутствии Малевича.

— Если разговор был долгим, он поворачивался.

— И? — я оглядываюсь. В другом конце огромного кабинета, у противоположной стены, маленький красный диван. И крохотный столик подле него.

— Они общались.

— Он за столом, а они…

— Да, это диван для гостей.

— И он никогда не приближался?

— Нет. При мне, по крайней мере.

— А друзья? То есть ближний круг?

— Они собирались в другом месте — в овальном зале. Хочешь взглянуть? Там немного Босха.

— В другой раз.