— Вы всерьез полагаете, что в случае действительного заговора он не рассыплется на втором (ладно, пусть третьем!) этапе подготовки, потому что кто-то обязательно провалит свой «участок». В силу обычной лени. Она засмеялась:

— Они говорят «пофигизма». И поют: «В красной армии штыки, чай, найдутся, без тебя там, милый мой, обойдутся».

— Что — запела?

— Ну, замурлыкала себе под нос, причем по-русски. Потом перевела. Дескать, даже в армию, по их мнению, идти не обязательно, потому что сходит кто-то другой. Кто-то заменит.

Таких тонкостей, я, конечно, не знал, но продолжал:

— Потому что кто-то напьется, впадет в меланхолию, усомнится в том, что делает действительно правое дело, поразмыслив, возмутится, с какой это стати он должен подчиняться NN, которого — вроде бы — выбрали в главные заговорщики, хотя тот на самом-то деле дурак, испугается, проболтается, потому что напьется… далее по тексту, заложит сознательно, потому что усомнится в том, что делает действительно… далее по тексту.

Я мог продолжать еще долго. Но она согласилась. И даже похлопала меня по щеке и назвала умным мальчиком. И сказала: «Вот потому во главе всех заговоров у них всегда стояли иностранцы».

— А это так?

— Ну, или инородцы — носители иной ментальности. Но я тогда не стал портить ей впечатление о «хорошем мальчике». Я не добавил, что и эти проекты, как правило, существовали недолго.

— Ладно. Имей в виду, ни президент, ни Мадлен, ни я с тобой не согласились. Но — допустим! Просто допустим, раз уж я лишился президентской сигары, — наши схемы дали сбой. И республиканские войны непозволительно затянулись. Что — тогда? Что такое предлагаете вы с Энтони Паттерсоном?

— Я называю это «вариантом номер два».

— Не сердись, малыш, но мне, отчего-то интереснее, как называет это он.

— Вариантом психов. И мне это тоже нравится, куда больше. Я так и назвал сценарий: «Психи».

— Значит, сценарий уже готов?

— Разумеется, нет. Только название. Я же должен был получить твое согласие, а ты рвался курить сигару с президентом.

— Психи? Ты хоть представляешь, что начнется, если файл из твоего компьютера, обозначенный «Психи», просочится в прессу.

— Этого не может быть, сэр, потому что не может быть никогда…

Он еще не договорил фразы, но в голове уже пульсировало, похожее на красную лампу тревоги, может, точно такую, что пульсировала там, в Колорадо, в раскаленной пустыне, на глубине 82 фута под толщью земной поверхности. Никогда, никогда, никогда… Черт возьми, все-таки он был суеверен. И очень боялся этого: никогда. Которое, как известно, никогда не стоит утверждать наверняка. По крайней мере, произносить вслух.

Вдруг отступила жара. Чуть-чуть, отодвинувшись всего на несколько градусов, по Цельсию или Фаренгейту, не суть — в чем они тут измеряют свой беспощадный зной зимой. И теплое марево дождливых дней — летом. Он предложил мне просто побродить по Гаване. И разумеется, я согласилась. И не пожалела. Она подарила мне странное чувство. Схожее с тем, что возникает каждый раз, когда перечитываю Маркеса. Понимаю, что он писал не о Гаване, а вернее, не только о Гаване, но именно вчера я ощутила то острое, непривычное и, вероятно, не вполне здоровое чувство. С чем сравнить? С удовольствием от мерзко пахнущего сыра? С запахом тлена, который поначалу не вызывает ничего, кроме рвотного позыва, а потом — стоит только принюхаться и поймать правильное настроение — оказывается притягательным ароматом вяленого мяса по-бурятски или байкальского омуля с обязательной «тухлинкой».