Старые элиты, единомышленники и друзья Вашингтона в условиях общего хаоса, творящегося в стране, — передают власть людям, связанным с США куда плотнее и даже жестче. Тем самым лабораторным кроликам и мышкам, выращенным уже сознательно и целенаправленно. И вот они уже — в процессе денационализации основных и наиболее привлекательных массивов государственной собственности СССР, должны были сформировать третий круг элит. Крупную национальную буржуазию, которой достанутся самые сладкие и самые перспективные куски государственного пирога. А дальше все просто. Технически. Юридически. Посредством классических хозяйственных соглашений — пирог становится пирогом общим.

Тот единственный — из двух случаев, когда Стив вблизи видел Клинтона — был тот самый случай, когда президент хвалил именно его за этот сценарий. И второй — вспомогательный. Стив назвал его «Большое отвлечение», и он — собственно — направлен был на то, чтобы надежно отвлечь тех, кто не задействован в операции «Преемники», и от самой операции, и от персонально — преемников. И все до поры шло гладко.

Но старой лисе — Энтони Паттерсону — виделся крах. А Стив — с его коллекцией трехмерных кукол, гипотетически пылящихся на крепких крючках феноменальной памяти — склонен был доверять Энтони Паттерсону безоговорочно. Сейчас даже не важно было, что, когда и каким именно образом вызовет этот крах. Стив узнает это через три-четыре часа, пораскинув, как обычно, мозгами и просмотрев кое-какую статистику. Но — психи. Каким образом они смогут стать вариантом номер два — спасательным кругом для сценария «Преемники»? Этого Стив пока не понимал.

Но должен, обязан был постичь к завтрашнему утру. И еще. Что-то смутное, тревожное, как отголосок ночного кошмара — не сохранившийся в памяти, но висящий в душе тяжелым эмоциональным сгустком. Нет, сейчас он не хотел и не мог в этом копаться. Его ждали собственные «демократические» психи и то, каким образом они спасут «Преемников», если те вдруг вздумают дать течь. И пойти ко дну.

И сегодня мы гуляем по Гаване, потому что жара притихла, похоже, на пару дней, если не больше, Атлантика веет свежей прохладой. А Гавана… Она потрясает меня все больше. Кажущейся узнаваемостью. И ни с чем не сравнимым обликом. Все — похоже, узнаваемо. Марсель или Барселона, может быть — Гавр… Все — реальное, настоящее, можно протянуть руку и потрогать прохладный шершавый камень. И даже краска кое-где сохранилась на стенах кокетливых вилл — и можно почти наверняка судить: эта когда-то была голубой, эта — нежно-розовой с белыми колоннами, обвитыми золотой виньеткой. Одновременно всего этого вроде бы нет. Потому что все — руины, каким-то чудом не рассыпавшиеся в прах. Как в фильме ужасов или ночном кошмаре.

Руины живут. Смотрят на мир пустыми глазницами выбитых окон. Болтаются на весу, как пожухлые осенние листья, сорванные невесть когда и чудом зацепившиеся за растрескавшийся карниз, ставни-жалюзи. Будто проказа или чума глодала стены домов — черные, глубокие язвы отвалившейся штукатурки.

Руины обитаемы. Колченогие стулья и столы из яркого пластика на мраморных террасах, веревки с пестрым бельем в высоких окнах, из прохладных подъездов тянет вонью дешевого жилья. Старики, старухи, дети, женщины без возраста и совсем молоденькие снуют по узким улицам под бесконечные ритмичные напевы. В прохладных парадных — судя по всему — тоже живут. Как в квартирах или домах. Прямо на лестнице, широкой и когда-то нарядной — стоял и работал старенький телевизор, пожилая негритянка расслабленно устроилась подле него в старом кресле, что-то стряпала вроде на ящике-столе, накрытом пестрой клеенкой.