И вдруг — отчетливо, как на экране — я вижу картинку. И вспоминаю историю четырнадцатилетней давности, ложащуюся к его словам, будто специально подобранная иллюстрация. Тогда, в 1993-м, случайно вышло так, что буквально на моих глазах в течение получаса — не больше — решилась судьба НТВ — нового канала. И не в Кремле, и даже не на Старой, а практически — в останкинском лифте.

Я работала в Останкино, в своей телекомпании. Еще выходил в эфир наш «выпуск негосударственных новостей», и скандальная «100° по С» еще собирала в ночном эфире огромную — по тем временам — аудиторию. Но уже зрели новые проекты, и одной ногой я уже была в АП. Но все это произойдет в ближайшем будущем.

А пока — осенью 1993-го, в Останкино, мы монтировали последние кадры фильма «Поминальный репортаж», посвященного журналистам, погибшим 3 и 4 октября. Потом был короткий телефонный звонок. Пресс-секретарь Бурбулиса без особого энтузиазма сообщил, что шеф едет в Останкино и хорошо было бы его там встретить. К кому и зачем едет, Ларкин точно не знал. Но сам ехать не собирался, потому и звонил, чтобы — на всякий пожарный — переложить свои пресс-секретарские обязанности на меня.

Я не возражала, потому что — было время — довольно плотно работала с Г.Э. и сохранила к нему вполне добрые чувства. И фильм — тот самый, который монтировала тогда — выходил под эгидой бурбулисовского центра «Стратегия». И мне в ту пору не было никакого дела до кадровых перестановок в АП. А дело, напомню, было в 1993-м. Бурбулиса уже отставили из госсекретарей и безвозвратно отлучили от тела. Впрочем, тело — как следует из будущих его мемуаров — было совсем не против. Словом, выезды Г.Э. утратили державный пафос и лоск, и даже собственный пресс-секретарь мог позволить себе роскошь не сопровождать шефа в Останкино.

Но как бы там ни было, в названное Ларкиным время я отправилась в вестибюль первого подъезда, встречать Г.Э. Особо не спешила, потому что хорошо знакома была с «коэффициентом Бурбулиса», проще говоря, с неистребимой привычкой Г.Э. опаздывать везде и всюду. Причем — весьма основательно. То есть пресловутый коэффициент равен был приблизительно одному-двум часам. В лучшем случае. Я позволила себе опоздать минут на тридцать. Бурбулиса, разумеется, не было. Но в мраморном вестибюле Останкино наблюдалась какая-то странная возня. Сначала мне подумалось, что встречают кого-то другого. Потом — мелькнула мысль, что в АП очередная кадровая рокировка, и Г.Э. вернулся в прежнем величии. И могуществе. Потом стало ясно: никто никуда не вернулся, никто никого не встречает. У стойки гардероба в окружении толпы охранников нервно топтался Владимир Александрович Гусинский. Самолично. Я в душе подивилась нерадивости каких-то редакторов, позабывших встретить эфирного гостя. И стала ждать. И Гусь ждал. Время тянулось.

Бурбулис и в отставке остался верен себе — он появился спустя полтора часа после назначенного срока. Подошел ко мне. Коротко клюнул холодным, острым носом в щеку, изображая поцелуй, забрал руки — в свои. Зашевелил, перебирая мои пальцы, своими — тонкими, холодными, нервными. Так, не отпуская рук, повел за собой. Это была известная бурбулисовская манера — бесцеремонно трогать женщин руками, целовать — холодно, но настойчиво, изображая то ли простое ухаживание, то ли — нечто большее. Ничего большего — впрочем — никогда не происходило. Ни с кем. Но манера имела свои плюсы. Ученые дамы из демократической оппозиции, девицы, подвизающиеся на околополитической ниве, не избалованные брутальным мужским вниманием, таяли, как стеариновые свечи на елке. Бурбулис слыл сердцеедом. Так — рука об руку — мы приблизились к Гусю.

— Ну, что? — в обычной своей кошачьей манере мяукнул Бурбулис.