Я сидела над тетрадкой французских переводов, когда неожиданный незнакомый и звонкий детский голосок позвал меня.

— Графиня Гродская, в прием! — И маленькая шустрая девчурка с бойким ребяческим личиком, наскоро отвесила мне книксен и помчалась дальше.

С шибко забившимся сердцем поднялась я с парты, спрятала тетрадь в пюпитр или тируар, как назывались ящики учебных столов на языке институток и поспешила в зал.

— Должно быть, бабушка, приехала проститься! — вихрем пронеслось в моих мыслях и не без обычного трепета в ожидании свидания с ней, я вошла в «прием».

Огромную институтскую залу было трудно узнать в этот час, так ее преобразила присутствовавшая в ней пестрая толпа посетителей.

По четвергам и воскресеньям здесь были и нарядные светские дамы в светлых и темных визитных пышных туалетах, были и скромно одетые женщины были и дети, пришедшие вместе с родителями и родственниками навестить своих сестер институток. Здесь и там мелькали сюртуки и мундиры военных, отцов, братьев, дедушек и дядей, навещавших маленьких затворниц. Генеральские эполеты, красивые расшитые формы молодежи, скромная одежда братьев кадет и других учеников столичных учебных заведений, все это запестрило и замелькало в моих глазах, непривычных к подобному зрелищу. В зале стоял гул от нескольких десятков, если не сотней голосов, и от этого гула уши и голова моя наполнились звоном, а глаза застлались туманом, сквозь который я едва-едва могла бы отыскать знакомое лицо бабушки, приехавшей ко мне.

— Ло, дитя мое, я едва вас узнала! — услышала я знакомый голос и сразу увидела ее. Она стояла на самом видном месте посреди залы, в своем обычном сером шелковом платье, с ослепительным воротничком вокруг шеи и с высоко, искусно приглаженными снежно-белыми волосами. Из-за бабушки желтело высохшее и желтое как лимон лицо Зи, из-под руки которой торчала умная мордочка Ни. Ее черные, как живые коринки бегающие глазки и белые ушки были очаровательны. При виде меня, Зи, закивала головой и высунула свои огромные как клыки зубы, очевидно желая приветствовать меня одной из самых любезных ее улыбок. Что же касается до Ни… то…

Силы небесные! Что сделалось с маленькой собачонкой. Начать с того, что она залилась радостным лаем, задвигала ушами, завертела хвостом и стала рваться, как угорелая из цепко державших ее рук бабушкиной приживалки всем своим собачьим существом, порываясь ко мне.

Милая маленькая Ни! А я и не знала, что ты меня так любишь! Я и не подозревала что ты признаешь в этой безобразной неуклюжей институтке свою прежнюю знакомку Ло! Милая, маленькая Ни, спасибо тебе за твое доброе, преданное собачье сердце. И я стремительно бросилась навстречу приветствовавшей меня громким лаем болонке. Едва только я приблизилась к ней, как Ни, сделала отчаянное движение, кубарем скатилась с рук компаньонки и с тем же заливистым лаем, перешедшим в тихий, радостный и пронзительный визг, бросилась ко мне. Я невольно наклонилась к собаке и в тот же миг розовый язычок Ни прошелся по моим рукам, щекам, лбу и шее.

Я подхватила ее все еще тихо подвизгивающую от радости встречи на руки и прижимая к груди, подошла к бабушке.

— Добрый день! — произнесла я и целуя руку графини. Потом пожала всегда холодные и влажные даже сквозь перчатку пальцы Зи. Бабушка поцеловала меня в лоб и опустилась в кресло, обитое зеленым репсом и стоявшее под портретом одного из покойных царей.