Я поспешила уверить ее, что не плачу и тем же взволнованно-прерывистым шепотом рассказала ей и про историю в умывальной, и про дикую выходку Аннибал. Она внимательно слушала меня, кивала своей черной головкой, поглаживала в своих теплых руках, мои захолодевшие от волнения пальцы, потом заговорила тихо-тихо:

— Ты на Римму не сердись. Она не со зла ведь, Лизочка, — она не злая, только необузданная и дикая какая-то. Ее Фея к тому же усмирить может. Одним взглядом, одним словом. Африканка Фею больше всех в мире любит и бегает за ней по пятам, как собачка. И Грибова и Строева тоже далеко не дурные девочки. На них добрым словом повлиять всегда можно. Они только шалуньи страшные… Незабудка — та хуже. Незабудка так уколоть сумеет… Так больно по самолюбию в другой раз хлестнет, но и ее образумить можно… А вот Фея…

Тут Валя запнулась и покачала головой.

— Фея? Разве она, недобрая, Валя? — спросила я.

— Нет, не то… Может быть и добрая она, Лиза я не знаю, — еще тише и раздельнее, точно что-то соображая заговорила девочка, — но только этой доброты ее не видно в другой раз. И не показывает она ее, такая она вся гордая, холодная, красивая и так распорядиться всегда умеет во время от шалостей остановить других. И слушают все, как взрослую… Ты заметила, да? И никогда ни солжет, не выгородится из беды и великодушная, помогает многим… Только холодная какая-то странная… Весной у нас воспитанница умерла, хорошая такая девочка, дружна была с Феей. Кроткая, ласковая. Жаль было ее всем безумно. Все плакали: и начальница и инспектриса и классные дамы, а о нас всех и говорить нечего. Рекой разливались на отпевании. То и дело то ту, то другую из церкви выводили. А Фея, Дина Колынцева стоит, как ни в чем не бывало. Бледная, но спокойная, как всегда. И недовольно поглядывала на тех, которые ходу богослужения слезами мешали. А на другой день матери покойницы письмо послала, — что так мол и так, хот умерла Люся Марликовская, ваша дочка, но она Дина Колынцева никогда не забудет самой покойной и если, что понадобится когда либо осиротевшей и небогатой госпоже Марликовской, она Дина всегда чем может, пособит ей. Она ведь богатая, важная — Фея, у нее отец придворный генерал, и все родственники аристократы. А Люси покойной семья бедная-разбедная и ребят как и у нас дома куча. Через месяц мальчика, Люсиного братишку, папа Динин в корпус на казенный счет определил Дина упросила, а через полгода еще двух сестер в институты. Вот она какая наша Фея! А о письме ни слова, его сама тогда же Марликовская со слезами начальнице показывала и Дину ангелом Божиим называла.

— Ты ее любишь Мурочка? — спросила я, невольно пораженная ее рассказами.

— Я всех люблю, — горячо подхватила девочка, — и тебя и Дину и Аннибал и Незабудку и рыжую Наташу и Грибову. Бог велел любить всех, и за всех молиться, — еще горячее заключила она.

— Ты и молилась за всех сейчас, Мурочка?

— За тебя молилась! — проговорила она, — сейчас только за тебя, Лиза! — Просила, чтобы Бог милосердный помог тебе привыкнуть к нам поскорее, к нашей жизни, чтобы ты сблизилась скорее с девочками, чтобы они полюбили тебя!

— Они не полюбят меня Мура. Никогда! Никогда! — вырвалось у меня стоном горечи из груди.

— Полюбят, — если Бог захочет — то полюбят, Лиза. Ведь я же люблю тебя!

— Любишь, а подругой моей не хочешь быть! — невольным упреком сорвалось с моих губ.

Валя вся встрепенулась, заволновалась. Схватила меня за руку и заговорила спешно, спешно; — Лиза, Лизочка! Пойми меня, пойми, пойми! Голубонька, душка, милая! Пожалуйста, Лиза! Слушай, сейчас ты несчастна — и я буду около, тебя, утешать тебя и успокаивать пока ты не почувствуешь себя счастливой, а потом подойду к другой девочке, тоже печальной, огорченной или одинокой и ее утешать и ласкать буду, пока и ей на душе не станет лучше, светлее.