– Если бывший коп не сможет защитить себя и свою собственность, то кому тогда вообще это по силам? – заметил добродушно Кейт. – Все, что я сейчас имею, стоило мне такого труда, что я не пожалею сил и средств, чтобы надежно оградить мою собственность от всяческих посягательств. Единственное, чем владел мой отец, был небольшой рыбно-чипсовый бар на Уэстбурн-Парк-роуд. Вся наша семья – отец с матерью и нас четверо детей – жили тогда на втором этаже прямо над баром, и нас постоянно донимал запах разогретого жира. В те времена все жарилось на животном жире, который самим же приходилось и вытапливать, поэтому этот неприятный запах как бы навечно застревал в волосах и ни за что не хотел из них выветриваться. Я тогда ходил как раз в местную школу, и ребята дразнили меня Масляной Осью. И действительно, я был тогда такой худой, что прямо кожа да кости. Ведь есть-то в доме особенно нечего было, питались в основном тем, что оставалось на столах после посетителей. Мне же, после того запаха, который буквально повсюду меня преследовал, и смотреть-то на рыбу и чипсы не хотелось. Тогда я и дал себе слово, что обязательно сделаюсь когда-нибудь очень богатым человеком, и никто уже не заставит меня есть жареную рыбу.

Опять Скарлетт О'Хара, – подумалось Слайдеру. Беру в свидетели самого Бога, что никогда в жизни я не буду больше голодать.

Кейт допил то, что оставалось в его стакане, и посмотрел на Слайдера так, как смотрит на слушателя рассказчик, подошедший к кульминационному моменту в своем повествовании.

– Я начал свою карьеру – совсем как наш бедный Ронни – в качестве мальчика, которому поручается чистить картошку. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я оставил занятия в школе и с утра до вечера работал в баре моего отца. А сейчас у меня самого восемь таких баров, не считая, разумеется, всего прочего. Поэтому, когда я имею с кем-нибудь дело, меня нисколько не интересует, с чего ему приходится начинать. Так было и с Ронни, которого мне, конечно, искренне жаль. Но, возможно, моя ошибка состояла как раз в том, что я постарался помочь ему, в то время как надо было предоставить возможность самому выбираться. Вообще, я считаю, что человеку нельзя помочь, – каждый помогает себе сам. Вот он меня и подвел.

– Вы сказали, подвел?

– Ну, да. Ведь это он убил того самого парня – Лемана, – сказал Кейт. – Ну да ладно, в конце концов он и сам уже расплатился за свое преступление, и это, между прочим, даже к лучшему. По крайней мере, не нужно будет тратить деньги налогоплательщиков на следствие и судебное разбирательство. Бэррингтон сейчас, как мне кажется, просто прекратит дело.

– Мне трудно что-либо возразить, сэр, – сказал Слайдер. – Но, надеюсь, вы мне позволите с вашей помощью выяснить одно обстоятельство? Вы говорили в прошлый раз, что на ваше объявление, что вы нуждаетесь в работнике, который взял бы на себя все заботы по ведению дел в баре «Дейв», Ронни Слотер ответил письмом.

– Да. Ну и что с того?

– Это письмо у вас, сохранилось? Дело в том, что нам бы удалось достойно завершить расследование, если бы подтвердилось, что письмо и предсмертная записка написаны одной и той же рукой. Только в этом случае мы могли бы до конца быть уверены, что записку оставил сам Слотер, а не кто-то другой. На сегодняшний день же у нас такой уверенности нет, потому что единственный образец почерка Ронни, которым мы располагаем – это его подпись под протоколом допроса; но этого, сэр, как вы сами понимаете явно недостаточно.

Кейт на мгновение задумался.

– Боюсь, что не сохранилось.