Герберт не ответил. Лишь качнул бокалом – жидкий янтарь лизнул хрустальные стенки.

– Народ Керфи пошёл за Берндеттом Тибелем, когда узрел, как тот призвал в своё тело Великого Жнеца, – интонируя слова, точно выводя задорную песенку, сказал Мэт. – И наш мальчик намерен это повторить.

Герберт на кляузничество отреагировал лишь другим глотком из бокала; грани резного хрусталя искрились в отблесках огня, плясавшего на поленьях.

Наверное, будь Ева жива, следующие слова прозвучали бы с придыханием:

– Ты правда собираешься призвать… бога? Настоящего?

– Сильный некромант может это сделать. Призвать Жнеца. Стать его аватаром, – буднично откликнулся Герберт. – На пару минут, не дольше. Но и этого хватит, чтобы войти в века. Чтобы все уверились: ты отмечен особым благословением величайшего из богов. И равному тебе среди живущих нет.

– Что является истинной правдой, ибо предприятие донельзя опасное, – поддакнул Мэт. – После Берндетта многие пытались его повторить. Никому не удалось. А неудача, увы, обычно влекла за собой летальный исход. Но наш малыш уверен, что ему всё удастся. В конце концов, для того его и растили, верно?

Поверх бокала Герберт посмотрел на лицо под золотыми кудряшками, сделавшееся странно, до жути сочувственным.

– Замолчи.

– Славный господин Рейоль, так гордившийся необычайным даром сына. Уже третий некромант из Рейолей, даже магистром стать не сумевший. Он так жаждал вернуть былое величие своему дому, так хотел прославить своё имя… И будущим главой рода видел исключительно нового Берндетта. Никак не очередное ничтожество, коим был сам. А маленький Уэрти думал, что это нормально: когда отец порет тебя за каждый промах, когда любимый родитель видит в тебе лишь инструмент для воплощения собственных амбиций…

– Замолчи, – повторил Герберт.

– …когда ты растёшь в убеждении, что магия – единственный смысл твоего существования, что ты обязан стать великим – или твоя жизнь не стоит и гроша, ведь если твой дорогой папаша зачал тупоумного бездаря, лучше было бы придушить тебя сразу после рождения…

– Замолчи, – это некромант почти прошипел. – Или я расторгаю контракт.

– На каком основании? – Улыбка демона чужеродно смотрелась на лице, воплощавшем оскорблённую невинность. – О, я причиняю тебе душевные страдания? Прости, малыш, не думал, что это так тебя заденет. Констатировал факты.

Скупым жестом Герберт поднёс бокал ко рту. Похоже, умудрился даже сделать глоток, хотя Ева не знала, как это можно осуществить сжатыми в нитку губами. Как не знала – не думала, – что сможет испытать к венценосному снобу сочувствие.

Что между ними всё же есть нечто общее.

– Ты знаешь, что это неправда, Герберт, – произнесла она. Очень мягко. Неожиданно даже для себя. – Ты…

– Мне не нужна твоя жалость. – Рука с бокалом метнулась в сторону; янтарь, заключенный в хрустале, взвихрился так, что пара капель пролилась на ковёр. – Мой отец был прав. Без моей магии, без моего дара я – ничто. Один из миллиона тех, кто обречён на забвение. Я не собираюсь присоединяться к ним. – Колючий взгляд почти вынудил Еву опустить глаза, но она не опустила. – Я прославлю имя Рейолей. Я стану бессмертным и подарю бессмертие тем, кто в меня верил. Я войду в историю. В конце концов, одно великое деяние я уже совершил. – Улыбка над бокалом была кривой. – Я создал тебя. Разве ты, моё творение… Разве ты не прекрасна?

Его взгляд и правда был почти любовным. Только романтики в этом не было ни капли. Так коллекционер любуется мёртвой бабочкой, бережно распятой под стеклом.