Старик Райнер все слушал молча, положив на руки свою серебристую голову. Кончилась огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума. Рассказчик сел в сильном волнении и опустил голову. Старый Райнер все не сводил с него глаз, и оба они долго молчали. Из-за гор показался серый утренний свет и стал наполнять незатейливый кабинет Райнера, а собеседники всё сидели молча и далеко носились своими думами. Наконец Райнер приподнялся, вздохнул и сказал ломаным русским языком:

– Ню, а слюшайте, што я вам будет сказать: это, што вы мне сказаль, никогда будет.

– Это будет! – крикнул русский.

– Поверьте, мой друк, как это никогда будет.

– Вы не знаете России.

– О, о-о! Я ошень карашо знает Россия. Вы это никогда говорить. Я ошень карашо… Moi, je connais la Russie parfaitement.[24 - Я-то знаю Россию в совершенстве (франц.).] Это совсем не приходило время. Для России… C'est trop t?t pour la Russie; cela n'est pas dans son esprit national. Cela ne lui porterait pas de bonheur. Oh! je la connais bien, la Russie…[25 - Это слишком рано для России; это не в ее национальном духе. Это не принесет ей счастья. О! Я очень хорошо знаю Россию… (франц.).] Я никому буду верил, как этот план рекомендовать, я знаю, как он не придить теперь.

– Я это доказал в моей брошюре.

– И ви это никогда будете доказать на практика… Vous ne saurez jamais appliquer! jamais![26 - Вы никогда не сможете это осуществить! никогда! (франц.).]

– У нас der binen mus.[27 - Искаженное немецкое: «der Bien'muss» – к этому вынуждают.]

– Bravo![28 - Браво! – Итал.]

– Увидим!

– Eh bien! qui vivra, verra![29 - Что ж, поживем – увидим! (франц.).]

Жена Райнера, разумеется, не слыхала этого разговора.

– Как странно, – сказала она мужу, проводив гостя, – мне этот человек всегда представлялся таким желчным, насмешливым и сердитым, а он такой милый и простой.

– Это всего чаще случается, – отвечал Райнер.

– Право, я желала бы, чтобы мой Вася походил на него, – проговорила Марья Михайловна, глядя с нежностью на сына.

– А я не желал бы этого, – отвечал муж.

– Отчего же? Такой ум, такая задушевность, прямота…

– Очень много говорит. Очень большие планы задумывает, фантазер и поэт.

– Не понимаю, что ты говоришь.

– Говорю, что Вильгельм должен быть похож прежде всего сам на себя.

Мать опять взглянула на сына, который молча стоял у окна, глядя своим взором на пастуха, прыгавшего по обрывистой тропинке скалы. Она любовалась стройною фигурой сына и чувствовала, что он скоро будет хорош тою прелестною красотою, которая долго остается в памяти.

Это, как сказано, был лучший день в швейцарской жизни Марьи Михайловны.

К гробу она сходила тихо и кротко, как жила на свете. Не болела, не горела, как говорит народ, а таяла, таяла и умерла.