Посланный им артельщик возвратился с Андрияном Николаевым.

– От Розанова, – сказал Персиянцев.

– А! милости прошу, пожалуйте, – воскликнул центральный человек. – Как они, в своем здоровье?

– Ничего, – отвечал, краснея, непривычный ко лжи Персиянцев.

– Давно вы их видели?

– Вчера, – отвечал, еще более краснея, Персиянцев. – Вы получили вчера его письмо?

– Получили-с, получили. А это что: товар?

– Да.

– Сколько же тут?

– Триста.

– Что ж, поскупились, али недостача? – шутил центральный человек и, взяв тючок из рук Персиянцева, пригласил войти далее.

Проходя третью комнату конторы, Персиянцев увидел Пармена Семеновича, любезно беседовавшего с частным приставом.

– Андрияша! чайку не хочешь ли? – спросил Пармен Семенович.

– Нет, Пармен Семенович, только что пил, – ответил, проходя, центральный человек.

– Дей Митрев! – крикнул он, сев за конторку и усадив Персиянцева, несколько растерявшегося при виде частного пристава.

Показался артельщик самого древнего письма.

– Положь-ка эту штучку, да завтра ее в низовой посылке отправь Жилину.

– Слушаю, – ответил Дей Митрев и унес с собою тючок в кладовую почетного гражданина и 1-й гильдии купца Нестерова.

– Будет исполнено, – сказал Персиянцеву центральный человек, и они простились.

Проходя мимо Пармена Семеновича, Персиянцев раскланялся с ним и с частным приставом.

– Кланяйтесь господину доктору, – сказал опять Андриян Николаев Персиянцеву у порога.

Арапова не было у ворот.

Персиянцев глянул туда, сюда – нету.

Он пошел один.

Но не успел Персиянцев сделать несколько шагов, его нагнал Арапов.

– Что? – спросил он мрачно.

Персиянцев ему рассказал все, что мы знаем.

– А где это вы были? Я вас не видал за воротами. Я сидел в трактире, оттуда виднее. Я видел, как вы вышли.

– Ну, – говорил Арапов, усевшись дома перед Персиянцевым и Соловейчиком, – теперь за новую работу, ребята.

День целый Арапов строчил, потом бегал к Райнеру, к Рациборскому. Правили, переправляли и, наконец, сочинили что-то.

– Теперь чертъ, Соловейчик, – сказал Арапов.

И Соловейчик стал чертить.

За полночь Соловейчик кончил свое ковырянье на литографическом камне, сделал вальком пару пробных оттисков и ушел из квартиры Арапова.

На Чистых Прудах становилось скучновато. Новостей эффектных не было. Маркиз жаловался, что сходка топчет в его комнате полы и раздавила зубную щеточку накладного серебра.

Самым приятным занятием маркизы было воспитание Лизы. Ей внушался белый либерализм и изъяснялось его превосходство перед монтаньярством. Маркиза сидела, как Калипсо в своем гроте; около нее феи, а перед ними Лиза, и они дудели ей об образцах, приводя для контраста женщин из времени упадка нравов в Риме, женщин развратнейших дней Франции и некую московскую девицу Бертольди, возмущающую своим присутствием чистоту охраняемых феями нравственных принципов.