– Дача.

– Отлично, брат, – ну уж город! Ивана Великого ямщик за пятнадцать верст показывал; непременно надо будет сходить. Как же-то… Ты мне и не сказал: как Лизавета Егоровна?

– Да ничего; вот завтра вечером пойдем к ней.

– Они в городе?

– Нет, тут на даче.

– Отлично, – ну я, брат, утром должен сходить; вечером нехорошо: целый день приехал, и вечером идти. Я утром.

Розанов проник задним ходом в заведение, набрал там посудину водочки, пару бутылок пива, бутербродов, закусок – вроде крутых яиц и огурцов.

Через пять минут Розанов и Помада были дома.

Розанов, тотчас по приходе домой, стал открывать водку и пиво, а Помада бросился в угол к крошечному старенькому чемоданчику, из разряда тех «конвертиков», которые нередко покупают по три четвертака за штуку солдатики, отправляющиеся в отпуск.

– Тут, брат, я тебе привез и письма, и подарок от Евгении Петровны…

– О!

– Да, – и Лизавете Егоровне тоже… Ей, брат, еще что, – я ей еще вот что привез! – воскликнул Помада, вскакивая и ударяя рукою по большой связке бумаги.

– Что же это такое?

– Ага! Смотри.

Помада торопливо развязал шнурочек и стал перебирать и показывать Розанову тетрадь за тетрадью.

– «Вопросы жизни» Пирогова, – сам списал из «Морского сборника»: она давно хотела их; Кант «О чувствах высокого и прекрасного», – с заграничного издания списал; «Русский народ и социализм», письмо к Мишле, – тоже списал у Зарницына.

– У нее это есть печатное.

– О!

– Право, есть; да ты оставь, а вот ешь-ка пока.

– Сейчас. А вот это: Милль «О свободе», этого нет?

– Этого, кажется, нет.

– Ну, вот и отлично. Я, брат, все, что у Зарницына мог достать, все списал.

Розанов со вниманием смотрел на счастливого Помаду.

– Добролюбова одна, две, три, четыре, пять статей вырвал из «Современника» и переплел.

– Это же зачем?

– Дивные, братец, статьи.

– Знаю; да ведь у нее есть это все.

– Есть? – досадно; ну да все равно. Шевченки «Сон», Огарева, тут много еще…

– Ешь прежде.

– Сейчас. Вид фотографический из ее окон в Мереве.

– Это ты как добыл?

– А-а! То-то вы Помаду не хвалите. Фотограф-жид приезжал; я ему пять целковых дал и работки кое у кого достал, – он и сделал.

– Сейчас и видно, что жидовская фотография.

– Ну, а это?

– Евгении Петровны портрет.

– Да, и тебе тоже прислала: все здесь уложено. Ну, а это?

– Да полно, ешь, сделай милость.

– Нет, ты смотри.

– Нет, уж полно.